Иэн Бэнкс
Бизнес

Аннотация 

Бизнес – тайная и почти всемогущая международная организация, истоки которой теряются во тьме веков.
Бизнес – что‑то среднее между транснациональной корпорацией и масонским братством.
Когда‑то Бизнесу – недолго и с катастрофическими последствиями – принадлежала Римская империя.
Теперь Бизнес хочет получить место в ООН и готовится прибрать к рукам карликовое марионеточное государство, выбирая между полинезийским архипелагом и тибетским княжеством.
И вот в фокусе политических, финансовых и, не в последнюю очередь, романтических интересов всех сторон оказывается Катрин Тэлман, Бизнес‑руководитель Третьего уровня, женщина деловая, но непредсказуемая...

Иэн Бэнкс
Бизнес

Рею, Кэролл и Эндрю, а так же с благодарностью Кену

Пролог

– Алло?
– Кейт, это ты?
– Да.
– Ужнала меня? Это Майк.
– Майк?
– Ну да, он шамый! Майк Дэниелш! Щерт побери, Кейт, перештань…
– Майк, на часах… четыре тридцать семь.
– Думаешь, у меня чашов нет?
– Майк, ты мне спать не даешь.
– Ижвини, но тут такая жашада!
– Ты иди поспи, а утром разберешься. На трезвую голову.
– Да у меня ни в одном глажу! Ты вышлушай!
– Я слушаю. Слушаю пьяный бред. Проспись, Майк. Нет, погоди, ведь ты сегодня должен лететь в Токио?
– Шовершенно верно.
– Вот и хорошо. Тогда тем более надо поспать, Майк. А я сейчас отключу телефон. Как чувствовала, хотела еще с вечера…
– Да ты что? Я иж‑жа этого и жвоню! Иж‑жа Токио!
– Ну, что еще? При чем тут Токио?
– В шамолет не шяду.
– То есть как? Это еще почему? Ты обязан лететь!
– Да не шмогу я!
– Спокойно.
– Какое тут к щертям шобачьим шпокойно? У меня какие‑то шуки вытащили половину жубов.
– Как ты сказал?
– Так и шкажал: какие‑то шуки шраные вытащили половину жубов!
– Это розыгрыш? Дьявольщина, кто это говорит?
– Да это я! Школько раш повторять? Майк Дэниелш.
– Что‑то не похоже на Майка Дэниелса.
– Да говорю же: я половину жубов потерял! Не шпи, Кейт!
– Я не сплю. Докажи, что ты Майк Дэниелc. Вот ответь: с какой целью ты должен лететь в Токио?
– Это еще жачем?
– Что ты орешь? Отвечай.
– Ну ладно, ладно! Кш. Парфитт‑Шоломенидеш и я должны шовершить первый этап жделки по оштрову Педжантан ш Киритой Шинижаги, директором «Шимани‑Аэрошпейш». Довольна?
– Нет, погоди.
– Ну, жадолбала меня! Какого?.. Алло! Алло! Кейт?
– …Я здесь. Продолжай. Что там у тебя с зубами?
– У тебя голош эхом отдает. Ты никак в шортир пошла?
– Какая проницательность.
– А вообще‑то ты где? Тут, в Лондоне?
– Нет, в Глазго. Ну, выкладывай, что у тебя стряслось.
– Какие‑то гады вытащили у меня половину жубов. Вот шмотрю в жеркало – рот крашный, жуть… ну, шучары!
– Остынь, Майк. Соберись с мыслями. Рассказывай все по порядку.
– Вышел проветрить можги. Жавернул в клуб. Вштретил девушку.
– Так‑так.
– Ну, жашли к ней домой.
– Короче, надрался и снял шлюху. На совесть подготовился к самой ответственной командировке в своей жизни.
– Жабодать решила?
– Что‑что дать?
– Ничего не дать! Жа‑бо‑дать, мать твою!
– Понятно. Итак, в клубе ты нашел свою мечту. А как тебя угораздило лишиться половины зубов? Может, в них стояли золотые пломбы?
– Шкажешь тоже!
– Видимо, у нее дома вас застукал ревнивый сожитель?
– Да нет же! Хотя трудно шкажать. Ну, я ее потишкал, выпили вишки, потом глажа открываю и вижу: каким‑то ображом попал в швою квартиру, а половину жубов как корова яжыком шлижала! И куда мне теперь? Не лететь же в Токио беж жубов!
– Постой, ты очнулся в собственной квартире?
– Вот именно! В швоей шобштвенной! Лежа поперек койки. Четверть чаша нажад.
– С тобой кто‑нибудь был?
– Ни души!
– Бумажник проверял?
– Э… не ушпел.
– Так проверь. И ключи заодно.
В трубке раздался глухой стук. Я хмуро изучала кафельные плитки на противоположной стене совмещенного туалета. Наконец Майк прорезался снова.
– Пошмотрел. Тут они.
– Ключи? Деньги? Кредитки?
– Вот они, шо мной.
– Из квартиры ничего не пропало?
– Пока не жаметил. Вроде ничего. Только жубы.
– Я правильно понимаю: ты с этой бабенкой раньше не встречался?
– Нет, ни ражу.
– Ее квартиру сумеешь найти?
– Нотинг‑Хилл – похоже, где‑то там. Нашколько я помню.
– Хотя бы какая улица?
– Ну… не жнаю… Пока мы к ней ехали, я в окно не шмотрел… Меня другим жанимали.
– Ну, разумеется. В этом клубе часто бываешь?
– Иногда жахаживаю… Кейт? Ты меня шлушаешь?
– Пока еще слушаю. Майк, а тебе больно?
– Больно, что влип, как шошунок. А рот будто жаморожен.
– Кровь сочится?
– Н‑н‑н… нет.
– На деснах остались ранки?
– Ранки? Обожди минуту.
Меня передернуло. Завернувшись в махровое полотенце, снятое с хромированной вешалки, я снова опустилась на сиденье унитаза. Настроение вконец испортилось. Я посмотрела на себя в зеркало. Ничего утешительного. С усилием запустила пальцы в спутанную копну волос.
Между тем Майк Дэниелc опять заговорил в трубку:
– М‑м‑м… Вроде ошталишь. Штуки три. Может, щетыре.
– Стало быть, зубы тебе не выбили, а удалили.
– Какой же придурок штанет ш бухты‑барахты удалять щеловеку жубы? По‑твоему, это был штоматолог?
– Не исключено. Кто‑то из лондонских стоматологов в неурочный час решил прилично подзаработать. Молись, чтоб тебе не прислали счет.
– Не шмешно.
– Конечно нет. На самом деле ты просто уморительно шепелявишь, Майк. А вообще сейчас не до смеха.
– Рад, что еще шпошобен тебя пожабавить. Кроме шуток, Катрин, я влип по шамое некуда. Как мне быть?
– Ты об этом заявил?
– Куда жаявлять‑то? В шекьюрити?
– Да нет, в городское полицейское управление Лондона.
– Э… жачем? Вряд ли там…
– А кому‑нибудь рассказывал?
– Нет, только тебе. Да и то, наверно, жря.
– Ну, решай сам, стоит ли обращаться в полицию. Я лично… даже не знаю, как бы я поступила. Но в любом случае обязательно уведоми Службу безопасности.
– Чем же они мне пошодейштвуют?
– Полагаю, ничем. Но их нужно поставить в известность. Кроме того, позвони по горячей линии в отдел обслуживания кредитных карт компании. Там работают круглосуточно. У тебя платиновая?
– Жолотая‑двадцать четыре.
– Если на тебя будут наезжать, говори, что звонишь по моему указанию. Возможно, они же найдут для тебя дантиста, который сумеет хоть что‑то сделать.
– Да что он жделает? Жубы мне вштавит на шкорую руку?
– Вылет в десять?
– Региштрачия.
– Летишь обычным рейсом?
– Обычным.
– Возможно, мы сумеем выкроить дополнительное время, если отправим тебя на самолете компании.
– Такой вариант уже рашшматривали. Говорят, слишком много дожаправок, то да ще.
– Сколько времени у тебя будет до встречи с Синидзаги?
– Чаша четыре.
– Ага… Майк?
– Ну?
– Можешь назвать зубы, которых ты лишился?
– Вот вопрош! Откуда я жнаю? Понятия не имею, какие у них нажвания. Один передний… еще жбоку… слева жуб мудрошти. Доброй половины не хватает. Вырваны бешпорядочно. Не вижу никакой шиштемы. Где шверху, где шнижу; шправа так, шлева этак… Ну, как?
– Что «как»?
– Никаких мышлей?
– Я же сказала: звони по горячей линии. И вот еще что: тебе нужен Адриан. Адриан Джордж. В первую очередь надо было известить именно его. Надеюсь, ты помнишь, что я нахожусь в творческом отпуске?
– Имел я в виду твой отпушк! Ижвини, что ражбудил, но я по дурошти решил, ты мне поможешь.
– А я что делаю? Повторяю еще раз: ты должен позвонить в Службу безопасности, в отдел обслуживания кредитных карт, а также Адриану. Так что действуй. Но, кровь из носу, ты должен улететь этим рейсом.
– Да куда мне беж жубов?!
– Хватит ныть!
– Я не ною.
– Нет, ноешь. Прекрати. Чтобы сегодня вечером был в Токио. То есть завтра вечером. Если не прилетишь, у нас будут большие неприятности. Кирита Синидзаги держится строгих правил.
– Штрогих правил, говоришь? Штрогих правил, е‑мое? Кто бы вшпомнил о штрогих правилах, когда у шотрудника вырывали жубы? А может, в Японии вшпыхнет международный шкандал, ешли на подпишание договора прибудет криворотый предштавитель?
– Мне думалось, ты знаешь не только язык, но и культуру японцев, Майк. Тебе виднее, из‑за чего может вспыхнуть скандал.
– Неужели никто не шпошобен меня жаменить? Ведь подпишь на договоре так или иначе будет штавить Парфитт‑Шоломенидеш. Я там, можно шкажать, для мебели.
– Не согласна. Ты вел эту работу с самого начала. Кирита Синидзаги тебе доверяет. А мистер Парфитт‑Соломенидес не владеет японским. Честно говоря, даже если господин Синидзаги тебя не ждет, лететь все равно надо, потому что на тебя рассчитывает мистер Парфитт‑Соломенидес; коль скоро ты надеешься когда‑нибудь подняться выше Четвертого уровня, негоже подводить сотрудников Первого уровня только из‑за того, что тебе дали по зубам. Тем более, что господин Синидзаги действительно тебя ждет. Если ты не явишься, мы, не ровен час… Ну, это к делу не относится.
– Что ты подражумеваешь?
Мне не удалось подавить смешок.
– А ты?.. Ты там хихикаешь? Ушам швоим не верю!
– Извини. У меня на языке вертелось: мы, неровен час, будем очень некрасиво выглядеть.
– Как ты шкажала? Обалдеть, как оштроумно, Кейт!
– Спасибо. Ладно, начинай звонить. И смотри не опоздай на самолет.
– О Гошподь милощердный!
– Господь сейчас не поможет, Майкл. Лучше молись протезисту.
– Жлобная штерва! Ты еще меня подкушиваешь!
– Ничего подобного. И чтобы я больше не слышала в свой адрес слова «стерва», Майкл.
– Виноват, буду над шобой работать.
– Начинай звонить, Майк, и держи под рукой какие‑нибудь обезболивающие таблетки – наркоз скоро перестанет действовать.
– Яшно, яшно. Ижвини, что ражбудил.
– Да ладно, раз уж такое дело. Надеюсь, все утрясется; передавай от меня поклон Кирите Синидзаги.
– Ешли шмогу ражговаривать беж жубов.
– Уж расстарайся. В Японии к твоим услугам наверняка будут первоклассные стоматологи.
– Ну‑ну.
– Спокойной ночи, Майк. Удачного перелета.
– Угу. Шпокойной ночи. Э…м… шпашибо. В трубке зазвучали гудки. Я настороженно поглядела на трубку и отключила телефон. Бросив полотенце на бортик ванны, отперла дверь и ощупью – с непривычки – побрела по коридору обратно в спальню.
– Что там? – спросил низкий, сонный мужской голос.
– Ничего, – ответила я, ныряя под простыню. – Ошиблись номером.

Глава 1

Меня зовут Катрин Тэлман. Я – руководитель Третьего уровня (считая сверху) в коммерческой организации, которая на протяжении своей многовековой истории носила различные имена; впрочем, сегодня мы обычно называем ее просто «Бизнес». Об этой фирме много чего можно поведать, но тут мне придется попросить вас запастись терпением, потому что я собираюсь рассказывать обстоятельно, сообщая, где это будет уместно, дополнительные подробности, связанные с нашим древним, почтенным и – по крайней мере, на ваш взгляд – непостижимо вездесущим предприятием. Для справки: мой рост – метр семьдесят, вес – пятьдесят пять кило, возраст – тридцать восемь лет, двойное гражданство (Великобритания и США), волосы светлые от природы, а не от химии, не замужем, в «Бизнес» пришла со студенческой скамьи.
Начало ноября 1998 года в городе Глазго (Шотландия). Моя экономка миссис Тодд убрала остатки завтрака и, бесшумно скользя по сосновому паркету, исчезла. С экрана телевизора что‑то приглушенно бубнила программа «Си‑эн‑эн». Промокнув губы накрахмаленной до хруста салфеткой, я поглядела сквозь высокое оконное стекло и завесу моросящего дождика в сторону зданий на другом берегу серой реки. Служебные апартаменты в Глазго несколько лет назад перекочевали с Блитвуд‑Сквер в новомодный район Мерчант‑Сити на северном берегу Клайда.
Этот дом со дня основания находился в собственности компании; он был построен в начале XVIII века. В течение двух столетий его использовали под склад, десять лет сдавали в аренду владельцу магазина дешевой одежды, а потом и вовсе забросили. В восьмидесятые годы он был переоборудован: на первых двух этажах разместились офисы и торговые площади, а на трех остальных оборудовали жилые помещения. Последний этаж (мансардного типа) целиком отошел «Бизнесу».
Миссис Тодд опять скользнула в комнату, чтобы завершить уборку.
– Какие еще будут поручения, миз Тэлман?
– Больше никаких, благодарю вас, миссис Тодд.
– За вами пришла машина.
– Выйду через десять минут.
– Я так и передам.
Мои часы и мобильник единодушно показывали 09:20. Я позвонила Майку Дэниелсу.
– Шлушаю.
– Странно.
– Вот именно, штранно.
– Значит, дантиста тебе не нашли.
– Дантишта нашли, только я к нему не ушпел. Вот и хожу, как футбольным мячом по морде жвежданутый.
– Жаль, жаль. А ты, как я слышу, сейчас в машине. Надо думать, едешь в Хитроу.
– Точно по рашпишанию.
– Десны болят?
– Шлегка.
– В Службу безопасности позвонил?
– А как же. И Адриану Дж. пожвонил. От них толку еще меньше, чем от тебя. Адриан Джордж вообще меня жа человека не считает. Вжял на шебя пожвонить в Токио и в офиш Пар‑Шола, чтобы их там удар не хватил.
– Сама предупредительность.
– Он говорит, по вожвращении моя першона попадет в поле жрения шекьюрити. Будет рашшледование. А пока что у меня ижъяли клющ от квартиры. Утром пришлали какого‑то щервяка. Кштати, кто такой Уокер?
– Уокер?
– Он как‑то швяжан шо Шлужбой бежопашношти.
– Колин Уокер?
– Вот‑вот. Адриан Дж. вроде бы видел его пару дней нажад в каком‑то из кабинетов Уайтхолла. Почему‑то шо вкусом повторяет, что именно этому типу могут поручить рашшледование.
– Вряд ли. Уокер – человек Хейзлтона. Числится начальником охраны. Но, по сути дела, на него возложено осуществление принудительных мер.
– Принудительных мер? Мать чешная, почему я впервые шлышу о такой шлужбе? Или нам, мелким шошкам Четвертого уровня, не положено жнать такие шведения?
– Официально Уокер числится в охране. Но про него обычно говорят… «мускул Хейзлтона».
– Мушкул? Штало быть, этот шукин шин шештерит на бошша?
– Шестерит на босса – это из области старых гангстерских фильмов; тебе так не кажется? Думаю, его правильнее называть специалистом по особым поручениям. Будь у нас бригада наемных убийц, он бы, наверно, ими заправлял.
В этой области я ориентируюсь лучше других сотрудников моего уровня, потому что сама начинала в Службе безопасности. Затем увлечение новой аппаратурой, специальными технологиями и методами прогнозирования изменило ход моей карьеры, и я пошла вверх по служебной лестнице. Однако предусмотрительно поддерживаю старые связи в Службе безопасности, и это, похоже, станет залогом моего будущего.
– Хейжлтон. Щерт его раждери. Шкажи, он и вправду такой жверь, каким его ришуют?
– В общем‑то, нет. А вот Уокер – да. Интересно, зачем его отозвали из‑за рубежа.
– Ходят шлухи, на шледующей неделе будет какое‑то шовещание на территории… эээ… в Йоркшире.
– Вот как?
– Да, вроде бы по тихоокеаншкому вопрошу. Может, потому его и вышвиштали. Шам Хейжлтон, как пить дать, прилетит иж Америки. Этакий передовой отряд. К приежду Хейжл‑тона пойдут шерштить штарую гвардию.
– Ага.
– Так будет шовещание или нет? Что шкажешь, Кейт?
– Откуда у тебя такие сведения?
– Я первый жадал вопрош.
– Какой?
– Да ладно тебе! Будет шовещание на вышшем уровне или нет?
– Извини, но я не вправе это обсуждать.
– Тьфу, черт! Выходит, ты шама в нем учаштвуешь?
– Майкл, ты бы лучше думал о своих делах.
– Ха! Я‑то как раж предпочитаю о них не думать!
– Все, мне пора. Машина ждет. Желаю приятной и плодотворной поездки.
– Жнаю, жнаю. И т. д. и т. п.
У меня действительно был творческий отпуск. Одно из преимуществ моего статуса заключается в том, что раз в семь лет мне положен годичный отпуск с сохранением денежного содержания; могу заниматься чем пожелаю. Для сотрудников моего уровня это правило действует в компании вот уже два с половиной века и, видимо, себя оправдывает. Полагаю, мы и впредь от него не откажемся. Разумеется, я не жаловалась, уходя в нынешний отпуск, хотя, по мнению многих, могла бы и с большей пользой распорядиться такой существенной привилегией.
По документам и по налоговым соображениям я на это время обосновалась в Штатах. Месяца четыре путешествовала, в основном по развитым странам. Авиаперелеты меня не пугали – мне по душе кочевая жизнь, но когда возникало желание ощутить под ногами твердую землю, я всегда могла вернуться в скромный коттедж, который в свое время купила в горах Санта‑Крус, на подступах к калифорнийскому городишке Вудсайд, – оттуда рукой подать до Стэнфорда, Пало‑Альто и других центров Силиконовой Долины («скромный» и «коттедж» – это по меркам зажиточной Калифорнии: на самом‑то деле там имелись и бассейн, и ванна, пять спален, гараж на четыре машины). Если дом свидетельствует о характере человека, то мой дом был именно здесь. Окинув взглядом стеллажи, нетрудно было заключить, что меня привлекают немецкие композиторы, реалистическое искусство, французское кино и биографии ученых. Еще одной моей страстью были технические журналы.
В Европе моим пристанищем служил Сазрин‑Хаус, конгломерат служебных и жилых помещений, расположенный в Уайтхолле, над Темзой; я предпочитала это место нашей швейцарской базе в Шато‑д'Экс. Можно сказать, Сазрин‑Хаус стал мне вторым домом, хотя в архитектурном отношении он дышал уютом примерно в такой же степени, как Кремль или Пентагон. Но это ерунда. В мои обязанности входило отслеживать недавно появившиеся и даже только наметившиеся научно‑технические достижения и составлять рекомендации относительно инвестиций «Бизнеса».
У меня уже был определенный опыт. С гордостью могу сказать, что именно я посоветовала приобрести акции «Майкрософта», когда он только‑только пошел в гору в восьмидесятые годы, и интернет‑серверных компаний в начале девяностых. Многие другие фирмы, занимавшиеся компьютерными и смежными электронными технологиями, благополучно прогорели после того, как мы купили их акции, однако некоторые из наших инвестиций в эту область принесли баснословные прибыли, с лихвой оправдавшие всю нашу инвестиционную программу. На протяжении новейшей истории более доходными оказались только портфели ценных бумаг сталеплавильных и нефтяных компаний начала XIX века.
Моя репутация в компании была, если мне позволительно немного распустить хвост, по меньшей мере очень прочной, можно даже сказать (шепотом) – я сделалась легендарной личностью, а уж у нас в «Бизнесе» живых легенд пруд пруди. До Третьего уровня поднялась лет на десять‑пятнадцать раньше, чем можно было надеяться даже такой птице высокого полета, как я, и, хотя дальнейшее зависело от благосклонности моих сослуживцев, у меня почти не оставалось сомнений, что через пару лет мне светит Второй уровень.
Если посмотреть на кривую моего благосостояния, даже невооруженным глазом будет видно, что мой совокупный доход – включая надбавки за удачные прогнозы относительно компьютеров и Интернета – уже превысил заработки многих сотрудников Второго уровня. За пару лет до того случая мне пришло в голову, что я стала, как принято говорить, независимой в средствах, то есть могла бы оставить работу и жить в свое удовольствие, хотя, конечно, для преуспевающей «Бизнес»‑леди такой вариант был совершенно немыслим.
Короче, нельзя почивать на лаврах. Точные прогнозы насчет информационных систем и программного обеспечения (чистая случайность, как сказал бы недоброжелатель) остались в прошлом, а работы не убавлялось. В тот период я возлагала большие надежды на новый проект – долевое участие нашей компании в технологии производства топливных баков, и всеми силами способствовала увеличению инвестиций в частные космические корпорации. Оставалось ждать, что из этого получится.
«Лексус», негромко урча, шуршал шинами по зеркальному от дождя глазговскому асфальту курсом на восток. Пешеходы, остановившиеся в ожидании зеленого света, втягивали головы в плечи, спасаясь от пощечин ветра с дождем; одни прятались под зонтами, другие держали над головой цветастые таблоиды или раздувшиеся на ветру пластиковые пакеты. Моего шофера звали Реймонд. Это был рослый, спортивный, коротко стриженный блондин, примерно вдвое моложе меня. В течение первой недели, которую я провела в Глазго, у нас с ним, как говорится, установилось полное взаимопонимание. Реймонд отлично проявил себя за рулем, но, не скрою, еще лучше он проявил себя в постели, где нас с ним и застал ночной звонок Майка Дэниелса.
Если даже миссис Тодд знала о нашем романе, она без труда изображала неведение, потому что Реймонд ни разу не проспал и всегда успевал выскользнуть за дверь до ее прихода.
Искушенный, хотя временами чересчур активный любовник ночью, в дневное время Реймонд являл собою образец водительского профессионализма и официальной вежливости. В его возрасте я бы сочла верхом лицемерия, если не вероломства, такое разделение ролей и отношений. Но теперь подобная манера поведе‑ния выглядела в моих глазах чрезвычайно удобной и даже честной. Мы с Реймондом сохраняли подчеркнутую корректность, пока он сидел за рулем, и предавались всевозможным плотским безумствам, когда он снимал фуражку и сбрасывал серую униформу. Мне даже нравился этот контраст, который придавал рутинным поездкам по городу элемент тайного предвкушения.
– А… миз Тэлман?
– Слушаю вас, Реймонд.
– Впереди пробка, – сказал он, взглянув на индикатор бортового компьютера. – Поедемте другой дорогой. Вы согласны?
– Конечно.
Реймонд крутанул руль и направил машину в боковую улицу, спускающуюся к реке. К таким ситуациям он относился со всей серьезностью. Мне лично совершенно все равно, как ехать к месту назначения, но некоторые любят точно знать, почему их везут именно этими улицами.
Я бегло просматривала газеты. Промежуточные выборы в США. Рост индекса Доу‑Джонса. Министр финансов Великобритании сделает заявление о дополнительных правительственных займах. К концу дня ожидается снижение процентных ставок. Биржевой индекс «Файнэншл Тайме» ползет вверх, курс фунта стерлингов ползет вниз.
Последствия урагана «Митч»: жертвы и разрушения в Южной Америке. Оползень унес тысячи жизней. Память с готовностью подсказывала, какие авуары компании размещены в том регионе, а совесть в это время, образно говоря, сокрушенно покачивала головой, пытаясь пробудить в глубине моей деловой души хоть каплю сострадания к погибшим. Мне ничего не стоило зайти на сайт компании и уточнить, какая часть наших предприятий попала в зону бедствия в Гватемале, Никарагуа и Гондурасе, а также – коль скоро наши компьютерщики не зря ели свой хлеб – есть ли у нас потери, но я решила сперва дочитать газеты.
Палате Лордов предстояло обсудить протест генерала Пиночета против его экстрадиции в Испанию; тот пытался обжаловать решение предыдущей инстанции. Для нашей фирмы это событие представляло далеко не праздный интерес. С точки зрения дела, судьба этого закоренелого фашиста и палача была нам, честно говоря, совершенно безразлична (впрочем, не сомневаюсь, что мы всегда поддерживали ровные отношения с любой властью в Чили: и в период правления Альенде, и в годы пиночетовской хунты, и после ее свержения), но в целом вопрос дипломатической неприкосновенности вызывал у нас в тот момент некоторую озабоченность. Отсюда и «тихоокеаншкий вопрош», как выразился Майк Дэниелc.
По моему мнению, муссирование тихоокеанской проблемы было чудовищной нелепостью, но от меня это не зависело – и, скорее всего, вопреки предположению Майка, мне не светило приглашение на пресловутое мероприятие в Йоркшире. Это была тусовка Первого уровня, прерогатива таких заправил «Бизнеса», как Хейзлтон, Парфитт‑Соломенидес и иже с ними.
Завод по производству микросхем находился в нескольких милях от Глазго, вблизи городка под названием Мазеруэлл. Ландшафтная архитектура самая незатейливая: подстриженные газоны, декоративные водоемы, кое‑где – оголенные осенними ветрами чахлые деревца, склонившиеся под тяжестью ливня. «Лексус» подкатил к главному входу необъятных размеров охристого ангара, где размещалось управление производством компании «Сайлекс Системз». Реймонд выскочил из машины, раскрыл зонт и придержал для меня дверцу.
В вестибюле ожидал управляющий, мистер Рикс, со своим заместителем Хендерсоном.
– Что делают с бракованными микросхемами?
– Выбрасывают.
– Разве их нельзя пустить на переработку?
– Теоретически можно, но тогда резко возрастет себестоимость. Сейчас они настолько сложны, что разбирать их на компоненты нецелесообразно.
Мы с Риксом и Хендерсоном стояли в одном из самых чистых мест на Земле. Надетый на меня костюм мало чем отличался от космического скафандра. Нечто подобное и такое же блестящее мне доводилось видеть только на персонажах претенциозной рекламы процессоров «Пентиум» от фирмы «Интел». Несмотря на закрывающий всю голову шлем, свободный костюм оказался вполне удобным – да и как иначе, если его не разрешали снимать на протяжении всего рабочего дня. Дышалось в нем легко, хотя для меня не было секретом, что каждый мой вдох и выдох проходит через субмикронный фильтр. Бахилы, с виду похожие на домашние тапки, были пристрочены к штанинам комбинезона, словно я вернулась в младенчество и надела ползунки. Снимая белую шелковую блузу и юбку с жакетом от Москино, чтобы облачиться в такую униформу, я поежилась от необходимости, пусть на короткое время, сдавать на хранение свою одежду, но скоро до меня дошло, что этот комбинезон, по всей видимости, стоил гораздо дороже моих собственных туалетов.
Мы остановились в самом сердце завода‑гиганта, в стерильном цехе, который окружали три концентрические зоны антисептической чистоты. Сквозь стеклянный щиток я наблюдала, как сложнейший механизм, отливающий металлом, опускает матрицы‑блинчики размером с CD на сковороду‑диск, раскручивает их и роняет в самый центр порцию жидкости, которая мгновенно растекается по всей блестящей поверхности, после чего стальной манипулятор щелчком отправляет заготовку в другую часть агрегата.
Нас окружали люди в таких же скафандрах: одни катили стойки с матрицами, другие склонились над микроскопами, третьи вперились в экраны мониторов: текст и графика отражались в стеклах скафандров, под руками двигались «мыши», пальцы в перчатках глухо стучали по клавишам. Вокруг что‑то негромко жужжало и завывало; хор этих звуков приглушенно доносился сквозь шлем. В воздухе веяло больничной дезинфекцией, только запах казался более чистым. Все поверхности искрились и сияли в ярком свете ламп.
Даже ничего не зная об огромных масштабах инвестиций, которых требовало подобное производство, здесь нетрудно было уловить запах денег.
– Надеюсь, вы с нами пообедаете, миз Тэлман, – сказал мистер Рикс. – У нас в столовой еда, конечно, самая простецкая, но мы готовы пригласить вас в более заманчивое место. Можно вас чем‑нибудь соблазнить?
Мистер Рикс был на голову выше меня и отличался могучим телосложением. За стеклом скафандра расплывалась в улыбке лоснящаяся физиономия с двойным подбородком. В прохладе цеха, поддерживаемой множеством кондиционеров и фильтров, я чувствовала себя вполне комфортно, а мистер Рикс, похоже, обливался потом. Не иначе как страдал клаустрофобией.
– Спасибо за приглашение. Меня вполне устроит здешняя столовая.
– И часто вы берете такой… э… творческий отпуск, чтобы тут же погрузиться в работу, миз Тэлман? – спросил его зам.
– Это мой первый опыт, мистер Хендерсон, – ответила я. – У меня еще не сложились постоянные привычки. – Хендерсон был примерно моего роста, но гораздо плотнее.
Я зашагала к какому‑то стерильному оборудованию, которое мы еще не осмотрели; двое рабочих, обгоняя друг друга, спешили по проходу между столами и урчащими агрегатами; при нашем приближении робот‑автопогрузчик просчитал возможность столкновения и плавно остановился, уступая нам дорогу.
– Будь у меня целый год, я б нашел, чем заняться; не в Мазеруэлл же ехать на отдых. – Переглянувшись с Риксом, он хохотнул.
– Я не на отдыхе, мистер Хендерсон, а в творческом отпуске.
– О, разумеется. Разумеется.
– Тем не менее для начала я провела месяц на яхте в Карибском море, без телефона и компьютера; получила неплохой заряд бодрости, – сообщила я, лучезарно улыбаясь из‑за стекла. – Да и после этого не раз позволяла себе небольшую передышку, чтобы собраться с мыслями; а помимо этого, я посещаю предприятия нашей компании, с которыми прежде не имела возможности познакомиться, хотя давно к этому стремилась. Плюс ко всему, занимаюсь в Библиотеке Конгресса и в Британской библиотеке.
– Да это я так, – сказал Хендерсон. – Просто подумал, что производство чипов для вас не в новинку, вот и все.
– Пару заводов видела, – согласилась я.
Недоумение мистера Хендерсона было вполне объяснимо. Более того, его подозрения (если таковые имели место) тоже оказались небезосновательными: хоть я и старалась вести себя непринужденно, это было отнюдь не рядовое посещение. Остановившись у высокой глухой стены, я кивком указала на дверь с прорезью для именного пропуска.
– Что там находится? – спросила я.
– А, там сейчас ремонт, – ответил мистер Рикс, небрежно махнув рукой в сторону двери. – Идет монтаж новой сборочной линии. В данный момент туда нельзя. Пыль, грязь, сами понимаете.
– К тому же сегодня, если не ошибаюсь, у них пробная загрузка травильных растворов, верно я говорю, Билл? – подсказал Хендерсон.
– Фу! – шутливо ужаснулся Рикс, попятившись назад. – От этой дряни лучше держаться подальше. – Они оба захохотали.
Во время инструктажа по технике безопасности, перед выдачей скафандров, нам объяснили, что делать в случае пожара и куда бежать на мойку, если на нас брызнет кислота; но помимо этого, нас предупредили, что в процессе производства микросхем используются вредные составы с длиннейшими названиями. Эти вещества якобы просачиваются даже в микроскопическую дырочку на перчатке, мгновенно и безболезненно проникают под кожу и тут же начинают разъедать кости, а потом коварно поражают все жизненно важные органы.
– Ну что ж, – произнес Хендерсон и повернулся вместе со своим начальником, чтобы уйти от этой двери. Рикс жестом попытался увлечь меня за собой.
Я скрестила руки на груди:
– Сколько еще прослужит этот завод?
– Что? Ну… с учетом новых линий…– начал Рикс, но мне это было уже неинтересно. Я, так сказать, отмечала для себя тон его голоса и ловила какие‑то ключевые слова, однако главным предметом моего внимания стали жесты Рикса и Хендерсона, вся их манера поведения.
На ум приходило только одно: ребята что‑то скрывают. Они меня побаивались, что само по себе, не скрою, всегда греет душу, но сейчас я увидела нечто отличное от естественной нервозности начальников местного масштаба, привыкших к всеобщему поклонению, но вынужденных держать ответ перед нагрянувшим как снег на голову представителем высших эшелонов управления. Я увидела что‑то другое.
Может, они оба – тайные женоненавистники, подумалось мне; может, они пренебрежительно, а то и недвусмысленно обращаются с женщинами (я изучила данные по этому заводу: текучесть кадров чуть выше среднего уровня, особенно среди женщин; количество жалоб, разбиравшихся в комиссиях по трудовым спорам, чуть выше, чем можно предположить), но почему‑то мне казалось, что не этим объяснялись исходившие от них токи нервного напряжения, которые я безошибочно чувствовала.
Конечно, дело могло быть не в них, а во мне. Первым делом проверяй оборудование на возможную ошибку датчика.
Не знаю, смогла бы я в конце концов отделаться от этого чувства или нет; видимо, склонилась бы к мысли, что они проворачивают какую‑то выгодную аферу, за которую ничего не стоит вылететь с работы, но моего внимания это не стоит, если завод в целом выполняет план. Однако немногим позже случилось нечто такое, что подтвердило мои подозрения.
В проходе показалась работница, одетая в скафандр. На то, что это именно женщина, указывали очертания фигуры и походка. Она с рассеянным видом тащила портативный компьютер, затянутый в пластик металлический чемоданчик, толстый справочник в глянцевой обложке и тяжелые, торчащие во все стороны кабели. Я заметила ее раньше всех. Потом обернулся Хендерсон, стрельнул глазами в мою сторону, а затем опять – в направлении той женщины. Он подался ей навстречу и оглянулся на Рикса, у которого на мгновение дрогнул голос.
Приближаясь к нам, женщина пыталась что‑то нащупать в кармане комбинезона; Хендерсон уже шагал к ней. Он был совсем близко, когда она выудила из кармана ключ‑пропуск на тонкой металлической цепочке.
Тут Хендерсон, вытянув руку, преградил ей путь и кивком указал в обратную сторону. Только теперь женщина подняла голову – до этой минуты она его не замечала. Мистер Рикс тронул меня за правое плечо, вежливо, но твердо развернул в противоположном направлении, рубанул воздух свободной рукой и сказал с шутливым гневом, лишь самую малость переигрывая:
– Дай им волю – они тут инкубатор устроят! – Он потер ладони в перчатках. – Ну, так. Теперь чайку?
Я подняла к нему улыбающееся лицо:
– Это будет очень кстати.
На обратном пути я распорядилась, чтобы Реймонд сделал крюк и заехал на пустырь возле заброшенного шоссе, неподалеку от Коутбриджа.
– Девочка, подойди‑ка сюда.
– Чо?
– Подойди сюда, говорю.
– Чой‑то?
– Что? Как ты сказала?
– А?
– Это у тебя такая английская речь, детка?
– У меня не англичанская, а шотландская.
– Ага. Это уже лучше. Но твоя национальность меня не интересует, детка. Мне просто захотелось выяснить, можем ли мы достичь понимания.
– Чо?
– Ничего, это к делу не относится. Будь добра, подойди поближе к машине; терпеть не могу повышать голос… Тебя никто не укусит, детка.
– А это ктой‑то?
– Это Джеральд, мой шофер. Поздоровайся, Джеральд.
– Приветик! Как жизнь, цыпа?
– Здорово… Чо он делает? Колесо сымает, а, миссис?
– Совершенно верно. У нас шина проколота. Он меняет колесо.
– Угу.
– Как у нас дела, Джеральд?
– Дела идут, мэм. Осталось совсем немного.
– Скажи, как тебя зовут?
– С чужими незя болтать. Маманя заругает.
– Ну‑ка, Джеральд, познакомь нас.
– В каком смысле, мэм?
– Быстренько, молодой человек, представьте нас по всей форме.
– А… разрешите представить, миссис Тэлман: это… м‑м‑м… чадо, с которым вы беседуете. Познакомься, чадо: это миссис Тэлман.
– Угу.
– Вот нас и познакомили. Теперь я не чужая. Итак, как тебя зовут?.. Закрой рот, детка. А то некрасиво. Как тебя зовут?
– Маманя грит…
– Давайте я скажу, мисс: Кэти Мак‑Герк, вот как ее зовут.
– А, добрый день.
– Боуби Кларк, недорост плюгавый.
– Зато у меня папаня есть.
– Мне такого папаню даром не надо; беспрокий твой папаня.
– И что с того? Хоть какой. У тебя и такого нет.
– Катись к шутам, жопа очкастая!
– Сама‑то! Козявка! Вот мамке скажу – будешь знать, как обзываться.
– …Кэти?
– Чо?
– На, возьми.
– Чой‑то?
– Носовой платок. Подойди, возьми.
– Обойдусь.
– Как хочешь. Если не ошибаюсь, это был юноша по имени Бобби Кларк.
– Ну‑у. Говнюк он.
– Кейт, надо сказать, я неприятно поражена. Мне и в голову не приходило, что девочки твоего возраста могут так сквернословить. Сколько же тебе лет, Кейт?
– Восемь с половиной.
– Боже праведный.
– А вам скоко?
– Быстро же у тебя слезы высохли. Ты, однако, дерзкая. Джеральд, заткни уши.
– Руки у меня грязноваты, мэм, но уши я и так отключу.
– Ты очень любезен. Мне сорок восемь лет, Кейт.
– Фу ты, старуха совсем. У меня бабке – и то меньше.
– Спасибо за откровенность, Кейт. На самом деле я не так уж стара, и живется мне куда лучше, чем прежде. Впрочем, это к делу не относится. Скажи, чем ты тут занималась в компании юных друзей?
– Тута у нас олимпийские игры, миссис.
– Да что ты говоришь? Я‑то думала, возятся ребятишки в грязи, под дождем. Какие же виды спорта вас увлекают?
– Всякие разные. Бегаем да прыгаем, вот.
– А ты сама в каких видах выступаешь?
– Ни в каких. Я сластями торгую, вот.
– У тебя в сумке сладости?
– Сумка не моя – мамани моей. Поношенная малость, да ладно. Маманя грит, забирай. Не думайте, я ее не стырила. Даже ручку сама прикрутила. Во, глядите.
– Вижу. Значит, ты занимаешься поставкой кондитерских изделий, так?
– Чо?
– Ничего, это к делу не относится. Могу я у тебя купить чего‑нибудь сладкого?
– Ну. Токо осталось‑то малехо совсем, вот. Шипучки нету.
– Газированных напитков нет?
– Не‑а. «Айрн‑Бру» нету, «Американской крем‑соды» нету. Обои бутылки ушли.
– Давай тогда конфету.
– Вам какую? Есть «пенни‑дейнти», есть «блэк‑джек». И в пакетиках чо‑то осталось.
– Я, пожалуй, возьму «пенни‑дейнти».
– С вас пенни‑полпенни.
– Сколько?
– Пенни‑полпенни.
– Полтора пенса?
– Ну.
– За одну‑единственную «пенни‑дейнти»?
– Такая цена.
– Но это на пятьдесят процентов превышает стандартные расценки розничной торговли.
– Чо с того? Такая цена.
– Понимаю. Однако цена существенно завышена, ты не находишь?
– Ну. Такая цена. Берете или нет?
– Джеральд, у тебя есть мелочь?
– Может, и есть, мэм. Обождите чуток… Вот, нашел трехпенсовик. Подойдет, мэм?
– Благодарю, Джеральд. Конфетку хочешь?
– Спасибо, мэм. Не откажусь.
– Давай так договоримся, Кейт: я заплачу тебе два с половиной пенса, а ты мне дашь две «пенни‑дейнти». Идет?
– Не‑а.
– Почему?
– За две штуки три пенса надо.
– Но я беру практически оптом и рассчитываю на скидку.
– Чо? Это как?
– Разве тебе не предоставили скидку, когда ты оптом брала свой товар?
– Миссис, да я его с автомата брала, на автобусной остановке.
– Ага, значит, брала в розницу. Все равно, это твое личное дело. Мое предложение остается в силе. Два с половиной пенса за две штуки.
– Не‑а.
– Кейт, у твоих приятелей, похоже, забеги близятся к концу. Может, у тебя вообще ничего больше не купят. Останется на руках залежалый товар. Я делаю тебе разумное предложение. Вот: держи три пенса. Давай мне две «пенни‑дейнти» и полпенни сдачи.
– Не‑а. За две штуки три пенса надо.
– В розничной торговле упрямство только вредит делу, Кейт. Гибкость – вот что помогает предприятию выстоять при колебаниях рынка.
– Чо?
– Дождь льет все сильнее, Кейт. Я‑то сижу, где сухо. А ты уже промокла до нитки, твои дружки расходятся. Две штуки за два с половиной пенса.
– Не‑а.
– Напрасно упираешься, Кейт. Удерживать или регулировать маржу – это должен подсказывать голый расчет, а не самолюбие.
– Сама знаю. Давайте сюда три пенса, а я нам – две «пенни‑дейнти» да еще один «блэк‑джек» в придачу. Хотя они идут по паре за пенни‑полпенни или по три – за два пенса.
– Хочешь продать с нагрузкой. Резонно. Ну, гак и быть. Договорились. Держи деньги. Спасибо тебе. Джеральд!
– Да, мэм?
– Лови.
– Благодарствую.
– Вот что, Кейт. «Блэк‑джек» отдаю тебе обратно: у меня от него зубы желтеют… Ну, что еще?
– Маманя грит, у чужих незя конфеты брать.
– Кейт, не глупи: ты же сама мне их только что продала. Но по большому счету, твоя мама совершенно права. Раз ты отказываешься…
– Нет, ладно, давайте. Спасибочко.
– Да ты совсем голодная.
– Ну. Разве ж конфетой наешься?
– Как у нас дела, Джеральд?
– Почти готово, мэм. Только гайки затянуть. Через пять минут поедем.
– Отлично. И часто ты этим занимаешься, Кейт?
– Че? Торгую?
– Да, именно.
– Не‑а. Первый раз. Хочете, секрет скажу?
– Что‑что? Секрет?
– Ну. Побожитесь, что не сболтнете.
– Обещаю.
– «Вот те крест и чтоб мне сдохнуть»?
– Именно так.
– Деньги мне дядя Джимми дал. Монетки, чтоб поиграть.
– Вот как?
– Ну. А монетки‑то ирландские, он на корабле в Ирландию плавал.
– Ирландские пенни?
– Ну. От наших не отличить, вот; токо на них арфа выбита. Для автомата тик‑в‑тик подходят.
– Дядя их тебе подарил? Ничего не потребовал взамен?
– Не‑а. Отдал – да и все.
– Ха! Выходит, ты даже розничную цену не платила! Каждый вырученный пенни – чистая прибыль! Ну и плутовка! Джеральд, ты слышал?
– Я поражен до глубины души, мэм. Какое, однако, предприимчивое создание.
– Ну. Токо не все само в руки идет. Надо и свои денежки выкладывать. А шипучку, пришлось сказать, для мамани беру. Две бутылки задолжала.
– По какой цене ты продавала шипучку?
– Пенни чашка.
– Чашки у мамы взяла?
– Ну. Все одно, миссис, они до вечера без надобности.
– Понимаю. А, добрый день. Кейт, кто этот юноша?
– Да это ж Саймон.
– Здравствуйте, Саймон.
– Здрасьте, мисс. Кейти, я весь промок. Домой хочу. А ты че? Идешь?
– Угу. Вот тебе «пенни‑дейнти». Сосульку из пакетика хочешь?
– А то!
– Дома получишь, ладно?
– Ладно. Спасибочко, Кейти. Побежали домой, а? С меня прямо текет. Через канаву прыгал да сорвался.
– Так‑так‑так. Попытаюсь угадать. Саймон выполняет функции охранного агентства.
– Не, он смотрит, чтоб эти говнюки у меня денежки не стырили.
– Это оно и есть. Кейти, ты, конечно, не сядешь в машину к посторонним, но скажи хотя бы, где ты живешь. Я хочу побеседовать с твоей мамой.
– Миссис, да вы ж побожились, что не сболтнете! Вас Боженька накажет, раз сказали «вот те крест и чтоб мне сдохнуть». Сдохнете, как пить дать! Вот увидите. Я не стану просто так болтать!
– Кейт, Кейт, успокойся. От меня никто не узнает о происхождении твоего стартового капитала… о пенсах, которые ты опустила в автомат. Я побожилась – значит, не сболтну.
– Ну, смотрите.
– Кейт, у тебя мама, похоже, совсем молодая, верно? А папа, видимо, с вами не живет, правильно я понимаю? У тебя нарядное платье, только оно тебе тесновато и для такой погоды не годится. Ты бегаешь голодная и оттого плохо растешь. А в школу ходишь? Хорошо учишься?
– Мне домой пора.
– Можем ехать, мэм.
– Спасибо, Джеральд. Одну минуту. Кейт, вернись. Я с тобой говорю серьезно. Это важный разговор. Ты собираешься провести здесь всю свою жизнь? Отвечай. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Кейт?
– … прихмахершей.
– Думаешь, это сбудется?
– А че?
– Кейт, а тебе известно, на кого еще можно выучиться?
– …моя подружка, Гей л, хочет пойти на стюардессу.
– Завязывай ты, Кейти. Я уж промерз.
– И парикмахер, и стюардесса – это неплохие профессии, Кейт, но я уверена: ты способна на большее, было бы желание. Просто ты еще многого не знаешь. Позволь мне все же поговорить с твоей мамой. Не возражаешь?
– Слышь, Кейти, я весь промерз, в задницу.
– Миссис… а вы, часом, не злодейка?
– Нет, Кейт. Я, конечно, не святая, и в прошлом, фигурально говоря, тоже пускала в ход ирландские пенсы, но я не злодейка. Джеральд, ответь: я злодейка?
– Ни в коем разе, мэм. По мне, вы – сама доброта.
– Кейти, завязывай… хватит языком трепать.
– Ладно уж, поедем с вами, раз так. Вы и взаправду нас подвезете?
– Ну, разумеется.
– Угу. Двигай сюда, Саймон. Домой поедем во на какой машине, эта тетенька нас подвезет. Ноги вытирай.
– Че?
Так состоялось мое знакомство с миссис Элизабет Тэлман, сотрудницей Второго уровня в o"Бизнесе"; это произошло дождливым субботним вечером осенью 1968 года в предместье Коутбриджа, что к западу от Глазго.
Миссис Тэлман принадлежала к разряду тех людей, которые всегда казались мне на полголовы выше, чем на самом деле. Даже сейчас у меня в памяти возникает образ статной, элегантной дамы, гибкой и стройной, тогда как родная мать вспоминается мне понурой коротышкой, хотя они были примерно одинакового телосложения, а ростом различались не более чем на пару дюймов. Дело, наверно, в том, что миссис Тэлман никогда не сутулилась. У нее были длинные, черные, как вороново крыло, волосы, которые она перестала красить, да и то не сразу, только когда ей перевалило за семьдесят (у моей матери волосы были невзрачно‑мышиными, а я не то русая, не то блондинка – наверно, в бабку по материнской линии). Миссис Тэлман отличали удлиненные пальцы, крупный рот и непривычный выговор, который звучал то как американский, то как британский, а то и вовсе по‑другому, экзотически, дразняще‑чуждо. В природе существовал и мистер Тэлман, но он обретался в Америке; они охладели друг к другу, не прожив вместе и года.
Сперва миссис Тэлман приказала Джеральду отвезти домой Саймона, а затем мы остановились у местной лавчонки, чтобы я купила две бутылки газировки в погашение долга. Уже подъехав к дому, мы увидели, как моя родительница нетвердой походкой ковыляет из паба, прихватив спиртное навынос.
Наверно, миссис Тэлман не рассчитывала в тот момент услышать от нее осмысленные речи, а потому обещала приехать на следующее утро.
Мать грозилась меня поколотить, чтобы неповадно было якшаться с кем попало. В тот вечер, напившись до беспамятства, она прижала меня к себе, дыша мне в лицо приторным запахом крепленого вина. Я старалась не ворочаться, чтобы не нарушить это затянувшееся проявление нежданной ласки, а сама явственно ощущала терпкие, изысканные, манящие ароматы, которыми веяло то ли от машины, то ли от самой миссис Тэлман.
Каково же было мое удивление, когда заезжие гости и впрямь объявились на другое утро. Мать еще отсыпалась; дождавшись, пока она натянет платье, мы поехали кататься. Мне вручили батончик «милки‑вэй» и велели сесть на переднее сиденье, рядом с Джеральдом; там было здорово, только я изводилась от невозможности подслушать, что говорится сзади – мешала стеклянная перегородка. Джеральд без устали меня смешил, выдумывая, как отзываются о нас встречные водители, и даже разрешил пощелкать тумблером на панели управления. Тем временем на заднем сиденье моя мать угощала миссис Тэлман своими дешевыми «вудбайнз», а та протягивала ей пачку «собранье»; они что‑то живо обсуждали.
В ту ночь я впервые за много лет спала вместе с матерью – до самого утра. Она прижимала меня к себе еще неистовее, чем накануне, и мне было невдомек, почему у нее по щекам текут горячие слезы.
Наутро приехал Джеральд, который отвез нас с матерью в Эдинбург и притормозил в конце Принсес‑стрит, у роскошного, внушительных размеров отеля из красного песчаника, где останавливалась миссис Тэлман. Ее самой там не оказалось: у нее были какие‑то срочные дела в городе. Нас провели в просторные апартаменты, где, невзирая на смущение матери и мои поили, меня выкупали, хотя я умывалась дома, подвергли медицинскому осмотру (всем этим занималась матрона в белом халате), а потом смяли мерку и одели в крахмальную блузку, юбочку и жакет – так мне впервые в жизни досталась неношеная одежда. Отчасти мой ужас объяснялся тем, что я приняла эти комнаты за сущий проходной двор, где могли шляться все, кому не лень, и глазеть на меня, раздетую до трусов; мне и в голову не пришло, что это комнаты миссис Тэлман, снятый ею номер‑люкс.
Меня повели в соседнее помещение, где какой‑то незнакомый человек задал мне множество вопросов и задачек: у него были наготове и чисто арифметические примеры, и разнообразные задания: найти что‑нибудь лишнее или общее в списке слов, рассмотреть сперва один листок с начерченными фигурками, потом другой и определить, какая фигурка из второго набора больше подходит к первому; были даже короткие истории, для которых он просил меня придумать окончание. Я увлеклась этим занятием. Потом он вышел, оставив меня разглядывать книжку комиксов.
Наконец появилась миссис Тэлман, которая повела нас обедать в ресторан отеля. Она заметно обрадовалась встрече со мной, а мою мать даже расцеловала в обе щеки, отчего меня охватила жгучая ревность, только я не могла разобраться, к которой из них двоих. За обедом, когда мы с матерью исподтишка переглядывались, пытаясь угадать, какая вилка для чего предназначена, мне был задан вопрос: не хочу ли я пойти в специальную школу. Помню, меня обуял страх. Я считала, что в спецшколе держат дрянных мальчишек, которые попались на краже или хулиганстве; но когда недоразумение разъяснилось и меня уверили, что каждый вечер можно будет возвращаться домой, я согласилась попробовать.
Уже на следующий день меня привели в женскую школу мисс Стутли в Рутерглене. Я оказалась на год старше своих одноклассниц, но телосложением уступала всем остальным, а росточком была ниже многих. Тогда я полдня, а то и больше сносила издевки, после чего ввязалась в драку на большой перемене и сломала нос одной из обидчиц. Под угрозой исключения мне пришлось смиренно выслушать не один суровый выговор.
По вечерам к нам домой приходил репетитор, который давал мне дополнительные уроки.
Миссис Тэлман устроила мою мать на завод конторского оборудования в Степпсе; именно на этот завод ехала сама миссис Тэлман, когда у автомобиля спустила шина. Мы стали лучше питаться, купили приличную мебель, телефон и, наконец, цветной телевизор. Выяснилось, что мои многочисленные дяди вовсе не приходятся мне родней; мать перестала обивать чужие пороги.
По окончании школы я поступила в Кенсингтонскую академическую гимназию в Бирсдене, и мы переехали из своей убогой халупы, стиснутой с обеих сторон такими же развалюхами, в дом классом повыше, в Джорданхилле. Теперь мать взяли на другой завод, где выпускались не калькуляторы, а более хитрые машины, называемые компьютерами. Замуж она так и не вышла, но на отдых с нами всегда ездил добрый знакомый, мистер Буллвуд. Каждые два‑три месяца нас навещала миссис Тэлман, которая неизменно привозила мне в подарок книги, а матери – пластинки, милые безделушки и что‑нибудь из одежды.
Моя мать скоропостижно умерла на Пасху 1972 года, когда я была на каникулах в Италии. Мы с одноклассницами все вместе добирались до Рима на автобусах, паромах и поездах, а обратно я летела на самолете в одиночку. Миссис Тэлман и мистер Буллвуд встретили меня в аэропорту, откуда мы поехали прямо на коутбриджское кладбище; за рулем, как всегда, сидел Джеральд. День выдался теплый и солнечный; помню, я смотрела, как в крематории перед гробом опускается занавес, и переживала, что никак не могу выдавить слезу.
Потом ко мне подошел убогий мужичонка с трясущимися руками, в засаленном, мешковатом костюме, с траурной повязкой на рукаве и, обдав меня запахом перегара, слезливо признался, что он – мой отец. Миссис Тэлман положила мне руку на плечо; я не противилась, когда она повела меня к выходу. Тот недомерок разразился бранью нам в спину.
Жизнь опять круто переменилась. Меня отправили учиться в Швейцарию, в международный пансион, принадлежавший фирме, в которой работала миссис Тэлман. Там было тоскливо, но не хуже, чем на протяжении тех месяцев, что отделяли смерть моей матери от окончания семестра в Кенсингтонской гимназии. Я готовилась получить диплом бакалавра; единственной отдушиной были вылазки на каток и горнолыжные трассы – в полном одиночестве.
Мое ученическое окружение составляли неприступно‑блестящие девушки из таких семей, где, наверно, из поколения в поколения передаются бездны денег, утонченных манер и способностей; попадались и безмозглые очаровашки, которых выдавал визгливый хохот. В этом институте благородных девиц мечты воспитанниц не простирались дальше удачного замужества. Я закончила учебу с отличием, получив несколько грамот за особые успехи. Впереди был колледж Брейзноуз в Оксфорде. Миссис Тэлман меня удочерила, и я стала носить ее фамилию.
В прошлом году, когда она скончалась, я оплакала и родную, и приемную мать.
Телефон надрывался очень долго; такое количество звонков обычно заставляет предположить, что ответа не последует. Наконец:
– Кто говорит?
Голос – низкий, шелестящий, бархатистый – принадлежал человеку преклонных лет, которого изрядно раздосадовала необходимость отвечать на звонок; в тех редких случаях, когда он снимал трубку, аппарат сообщал ему номер и даже извлекал из памяти фамилию абонента. Этот телефон предназначался только для важных сообщений.
– Это я. Добрый день.
– Кейт? Ты ли это, девочка моя?
– Да, звоню из уличной кабины.
– А, ясно. – Пауза. – Надо понимать, я не ошибся: ты раскопала что‑то интересное?
– Возможно.
– Где ты находишься?
– Примерно там же, где всю неделю.
– Ясно. Лучше будет поговорить при встрече?
– Думаю, да.
– Хорошо, хорошо. В эти выходные все остается в силе. Ты успеешь?
– Конечно. – Должна признаться, у меня заколотилось сердце. Дядя Фредди за две недели сообщил, что в именно в эти выходные ожидается встреча руководства и общая тусовка (буквально так он и выразился), на которую, возможно, позовут и меня, но я не стала радоваться раньше времени. У меня уже созрели совсем другие планы: без предупреждения похитить Реймонда на пару суток; самой сесть за руль, привезти его в дорогую, но тихую гостиницу, снять номер с камином и заказать море элитного шампанского… однако теперь это откладывалось до лучших времен. Сейчас мне предстояла поездка в Блискрэг.
– Вот и славно. Важное совещание, Кейт. Слетятся все херувимы и серафимы нашего племени, да еще и светские власти в придачу.
– Да, уже поползли слухи.
– Неужели?
– Ну, во всяком случае, Майк Дэниелc слышал какие‑то разговоры.
– Знаю, знаю – Четвертый уровень; парень, у которого выкрали зубы. Кстати, что это за история?
– Понятия не имею.
– Однако молва не дремлет. Ну, как бы то ни было… Ты нам нужна здесь в пятницу вечером. К воскресенью постараемся управиться, но особо на это не рассчитывай. Договорились?
– Договорились.
– Могу сообщить, что ожидается твой дружок Сувиндер.
– Кроме шуток? Вот счастье‑то.
– Это тебя не остановит?
– Дядя Фредди, от приглашения в Блискрэг просто так не отказываются. Ой, время истекает. В пятницу буду. До встречи.
– Вот‑вот! Умница. Будь здорова.
Что у тебя с телефоном?
Эта новая модель здесь не работает, представляешь?
Кому‑то надо голову открутить. Купи себе другой. Думаю, в Токио это не проблема. Как прошло подписание?
Как по маслу. Бутылка виски произвела неизгладимое впечатление на КР.
Неужели правда, что оно имеет выдержку 50 лет?
А как же! ПС добрался нормально?
ПС в своем репертуаре – слова не вытянешь. Очевидно, Кс означает «Ксеркс». У всех на глазах повел стайку гейш в свой личный «боинг», чтобы продемонстрировать им круглую кровать. Такой кому хочешь зубы заговорит.
Кстати, о зубах…
Ах, да. КР без содрогания отнесся к моему неполнозубому состоянию. Улыбался, кланялся. Наверно, решил, что это такой прикол: беззубый чужестранец. Порекомендовал дантиста. Я сходил, мне все сделали, теперь у меня шикарные японские зубы временного пользования. С тефлоном. Был вот таким : – #, а стал вот таким : –)
Ну, теперь тебе все по зубам.
24 часа думала?
Просто была занята.
Концерн, который сегодня зовется «Бизнес», возник в дохристианскую эру, но не раньше, чем зародилась Римская империя, которой – без преувеличения – мы обязаны своим существованием и которая в определенный промежуток времени, с формальной точки зрения, принадлежала нам.
Власть над Римской империей, пусть даже на протяжении каких‑то шестидесяти шести дней, – это звучит чудо как романтично; настоящий коммерческий переворот. На самом же деле мы считаем эту акцию самым серьезным и заметным просчетом, который послужил нам уроком на будущее.
Подробности этого дела, в более или менее доступном изложении, можно найти у Гиббона, в «Упадке и разрушении», том первый, глава V (180‑248 гг. новой эры), где описывается, как богатый и тщеславный сенатор по имени Дидий Юлиан приобрел Империю на публичных торгах у Преторианской гвардии, которая свергла предыдущего властителя, некоего Пертинакса, слишком рьяно взявшегося за борьбу с коррупцией (он продержался восемьдесят шесть дней, почти на три недели дольше, чем наш человек). Но только нам одним, сотрудникам «Бизнеса», известно, что несчастный Дидий Юлиан – по восшествии на престол он стал именоваться императором Юлианом – был просто пешкой; за ним стоял целый консорциум беспринципных торговцев и ростовщиков, которые продолжали плести многовековой коммерческий заговор.
Видимо, опьяненные успехом и определенно не сумевшие им распорядиться, торговцы перессорились между собой и выпустили из рук бразды правления. Трое военачальников – в Британии, на Дунае и в Восточной империи – подняли мятеж, не дав императору Юлиану задержаться на троне долее двух месяцев с небольшим. Вместе с ним лишились власти и многие из его сторонников.
К тому времени история «Бизнеса» насчитывала уже несколько столетий. Утвердившись в Риме, он поставлял туда меха из Скифии, янтарь с берегов Балтики, ковры из Вавилона, а также из года в год – в результате самых жестких, рискованных и выгодных сделок – огромными партиями ввозил специи, благовония, шелка, самоцветы, жемчуг и многие другие предметы роскоши из Аравии, Индии и дальневосточных земель. Благоразумно держась в стороне от непосредственной политической власти, все участники этих операций нажили огромные состояния: они скупали поместья, возводили загородные дома, снаряжали флотилии, приумножали стада, приобретали рабов и произведения искусства. После свержения Дидия Юлиана почти все нажитое пошло прахом. Как я уже сказала, мы извлекли для себя уроки, которые не забывали почти два тысячелетия (во всяком случае, до настоящего времени, пока не встал «тихоокеаншкий вопрош»).
Как показывают документальные свидетельства – главным образом, глиняные таблички, – которые по сей день хранятся в нашем, так сказать, всемирном штабе, близ швейцарского города Шато‑д'Экс, наш первоначальный капитал накоплен за счет торговли, складских услуг и ростовщичества. Случалось и проворачивать кое‑какие аферы: распускать ложные слухи о кораблекрушениях, инсценировать нападения на караваны верблюдов, устраивать поджоги складов – как с товаром, так и без оного, смотря по каким бумагам проверять; такими уловками грешили все – мы прибегали к ним довольно часто и в этом смысле оказывались не лучше многих, но все же гораздо реже, чем отъявленные мошенники.
Как принято считать, у нас до сих пор уцелели некоторые раритеты, полученные на хранение от Католической церкви и Римской империи; к сожалению, это не такие реликвии, как тело Христово или Священный Грааль, но из авторитетных источников мне стало известно, что в нашем распоряжении имеется по меньшей мере одна неизвестная ученым книга, которая вполне могла бы стать новой Библией, а также альбом карикатур Леонардо, десятки порнографических картин Микеланджело и многие другие шедевры, потенциально ценные документы и несколько комплектов монархических регалий.
По слухам, наш швейцарский банк может оказаться причастным, хотя и косвенно, к недавнему скандалу с золотом нацистской партии; даже если не касаться нравственной стороны вопроса, это свидетельствует о непродуманности и чревато некоторыми осложнениями, поскольку мы время от времени совершаем успешные сделки с Ротшильдами и в принципе на протяжении многих веков поддерживаем добрые отношения с еврейскими предпринимателями.
Как бы то ни было, одна из причин размеренного существования нашей компании, без лишнего вмешательства извне и без ненужной шумихи отрицательного или иного свойства, заключается в том, что мы располагаем достаточным количеством компромата практически на всех и вся, будь то коммерческие предприятия, суверенные государства или основные религии. Есть и другие причины, но о них речь впереди. Всему свое время (этому принципу, как доказывает наше долголетие, мы неукоснительно следуем во всех своих начинаниях).

Глава 2

– Ну, спасибо за поездку. Реймонд ухмыльнулся:
– Мне было приятно, что вы у меня сзади, миз Тэлман. – Он стиснул мою руку немного крепче, нежели того требовало обычное рукопожатие, потом коснулся фуражки, и его гибкая фигура нырнула обратно в «лексус». Я позволила себе кратчайший прощальный взгляд и вздох; тут возникли двое коридорных, которые подхватили мой багаж и понесли его внутрь симфонии из серого камня, каковую представлял собой Блискрэг‑Хаус; между тем автомобиль, заскрежетав протекторами по светлому гравию, пустился в обратный путь, через парк с оленями и настоящие леса, в сторону шоссе.
– Кейт! Девочка моя! Рад тебя видеть! Одетый в поношенный твидовый костюм, с облачком нечесаных, словно парящих поверх скальпа седых волос, без оглядки размахивая пастушьим посохом, как может привычно делать лишь тот, кто всю жизнь прожил под высоченными потолками, и ведя на одном поводке двух поджарых волкодавов, оставляющих на паркете клочки серой шерсти и две дорожки слюны, в вестибюле появился Фредди Феррин‑дональд, который, хохоча, широко развел руки для объятий.
Сбоку его освещало зимнее солнце, брызжущее сквозь двухэтажное окно с витражом, изображавшим сталелитейный завод Викторианской эпохи: аляповатые пятна красного, кляксы оранжевого, искры желтого, а в верхней части – жирные клубы дыма, изрыгаемого гигантскими топками, и маленькие, согбенные человечки, едва различимые по соседству с россыпью искр и языками пламени. Самоуверенный и чудаковатый, натуральный английский сквайр старой закалки, дядя Фредди и в самом деле приходился мне сводным дядюшкой, поскольку был сводным братом миссис Тэлман; такая степень родства не мешала ему время от времени с широкой ухмылкой отпускать в мой адрес сальные шуточки, а то и похлопывать меня по заднице. Впрочем, скучать он мне не давал, а поскольку близких родственников у него, как и у меня, не было, мы на удивление хорошо ладили.
– Приветствую! – Фредди обнял меня со всей пылкостью, на какую был способен при своем субтильном телосложении и почтенном возрасте в восемьдесят с лишком, после чего отстранился на расстояние вытянутой руки и оглядел меня с головы до ног. – Ты просто прелесть, как всегда.
– Ты тоже, дядя Фредди.
Похоже, мой ответ его развеселил: раскрыв рот с разнокалиберными зубами всевозможных оттенков, дядя Фредди загоготал так, что от ярусов галереи стало отдаваться эхо. Он приобнял меня за плечо и повел через гигантский вестибюль к подножию парадной лестницы.
Тут появилась мисс Хеггис, домоправительница. Эта мегера на всех наводила страх: седая кичка на затылке, стальной взгляд, сжатые в ниточку бледные губы, нарисованные брови и скрипучий голос – как резцом по титану. Можно было подумать, где‑то в замке у нее имеется комната телепортации или «тардис». Единственная разница состояла в том, что в фильмах «Звездный путь» и «Доктор Кто» материализацию предвосхищали устрашающие звуковые эффекты или же внезапное появление полицейской капсулы, а мисс X. не требовалось даже этих считанных секунд: она возникала мгновенно и беззвучно.
– Мисс X., – окликнул ее дядя Фредди, – где разместят прелестную Кейт?
Мисс Хеггис кивнула паре коридорных, ожидавших с моим багажом.
– Для миз Тэлман приготовлена спальня «Ричмонд», – сказала она, обращаясь к ним.
– Мисс Хеггис. – Я вежливо склонила голову, старательно изображая почтительную улыбку. С такими, как мисс X., лучше не портить отношения.
– Миз Тэлман. С приездом.
Наклон головы мисс X. составил не более одного градуса, уголки рта едва дрогнули. Это было равнозначно глубокому реверансу и широкой, но застенчивой улыбке. Я была польщена. Мы двинулись вверх по лестнице.
Распахнув высокую застекленную дверь, я ступила на балкон и обхватила себя руками за плечи, втягивая чистый холодный воздух, струившийся с кобальтовой высоты небес. Дыхание клубилось легкими облачками. За каменной балюстрадой резко уходили вниз испещренные лужайками, цветниками, прудами и водопадами ландшафтные террасы, простиравшиеся до лесной равнины, где меж деревьев петляла блестящая лента реки, которая сбегала в большое озеро, видневшееся по правую руку; в самом его центре высился гигантский фонтан. Парк раскинулся во все стороны, до самых холмов и скалистых утесов.
Замок примостился на краю скалы; с балкона виднелась странная вытянутая конструкция наподобие верхушки подъемного крана, установленная на лужайке и нависающая над обрывом. Из ее задней части извергался пар, непосредственный источник которого загораживали от меня башенки и зубчатые стены.
Растирая предплечья сквозь рукава жакета и блузы, я невольно улыбнулась при виде такого зрелища.
Это и был Блискрэг. Местный герцог затеял его строительство в самом начале девятнадцатого века, вознамерившись тягаться с владельцами лучших загородных домов Англии. По его приказу среди холмов, в пяти милях к северу, выкопали огромное водохранилище, откуда посредством двух перекинутых через долину акведуков и целой системы каналов, прудов и гидростатических колодцев в замок и на прилегающие земли под напором поступала вода; высокий фонтан, бьющий посреди озера, был самой заметной, но далеко не единственной отличительной особенностью этой водонапорной системы.
С головой погрузившись в сооружение замка, герцог безнадежно запустил свои финансовые дела и вскоре обанкротился. Имение купил чудаковатый потомок династии местных фабрикантов Иероним Коул, умноживший свое состояние строительством железных дорог. Он рассудил, что странного вида незавершенная махина для начала неплоха, однако недостаточно грандиозна; тут же была нанята дополнительная армия рабочей силы – зодчие, садовники, гидрологи, механики, каменотесы и художники.
Планы Иеронима осуществились. Замок Блискрэг получился на славу: три сотни комнат, восемнадцать башен, двухмильныё погреба, пять лифтов, тридцать подъемников для кухни и буфетной, примерно столько же замаскированных под платяные шкафы подъемников для прачечной, фуникулер с гидроприводом, соединяющий замок с собственной железнодорожной веткой, подземный театр на шестьсот мест, с вращающейся сценой – также с гидравлическим приводом, множество фонтанов и протянувшееся на целую милю отражающее озеро. Во внутренних помещениях имелись разнообразные переговорные устройства для связи с прислугой и, наконец, осветительная система на сжатых парах бензина, приводимая в действие одной из первых гидротурбин.
Но Иероним отошел в мир иной, так и не успев обжить замок. Его сын Бардольф, известный своей страстью к азартным играм и аэронавтике, напропалую транжирил фамильное состояние; в одном из парадных залов он устроил казино, а отражающее озеро, как по заказу вытянутое с востока на запад, по направлению преобладавших в этой местности западных ветров, превратил в посадочный водоем для своего гидроплана; кроме того, на краю скалы, неподалеку от берегового склона, была установлена первая в мире наземная катапульта с паровым двигателем для запуска летательного аппарата. Эта конструкция, окутанная клубами пара, и виднелась с балкона моей комнаты. По распоряжению дяди Фредди ее только что отреставрировали и привели в рабочее состояние.
Однако Бардольф не пожелал ограничиваться дневными полетами и надумал использовать каменноугольный газ, проложив под самой поверхностью озера целую милю труб с метановыми горелками, призванными обеспечивать сигнальные огни для ночной посадки. Осенью 1913 года, при первом же заходе на такую посадку, он и разбился; не иначе как шлейф горящего газа, отнесенный ветром в сторону, воспламенил охапки сухих листьев, отчего авиатор врезался в заросли деревьев и снес крышу декоративной беседки. Его гроб, изготовленный в форме стола для игры в рулетку, поместили в саркофаг‑гидроплан на склоне холма, с видом на озеро и замок.
В Первую мировую замок использовался как реабилитационный госпиталь, после чего здание вместе с парком пришло в упадок; семейство Коули едва справлялось с непомерными расходами на его содержание и ремонт. В годы Второй мировой войны здесь разместилась армейская тренировочная база, а в 1949 году министерство обороны продало замок нашей компании. Мы тоже использовали его как тренировочную базу. Затем, в конце пятидесятых, поместье приобрел в собственность дядя Фредди, который поселился здесь в начале следующего десятилетия и завершил ремонт, начатый в свое время «Бизнесом». В частности, он привел в порядок паровую катапульту и подводную осветительную систему, в которую теперь подавался газ, добываемый в Северном море.
Я вернулась в комнату и закрыла балконную дверь. Слуги повесили мой чехол с костюмами в один из двух необъятных платяных шкафов, а остальной багаж взгромоздили на кровать. Оглядевшись, я не обнаружила телевизора: дядя Фредди считал, что и так пошел на лишнюю уступку современным технологиям, оборудовав специальную комнату для просмотра телепередач. В Блискрэге широко использовались переговорные трубки, проводная связь с обслуживающим персоналом, пневмопочта, домашний телеграф и хитрая система внутренней коммуникации с использованием полевых телефонов; но телевизоры, стоявшие главным образом в помещениях для прислуги, можно было пересчитать по пальцам. Что до меня, я непременно должна получать ежедневную дозу новостей; оказавшись в гостиничном номере, первым делом бросаюсь включать «Си‑эн‑эн» или программу Блумберга. Ну, это к делу не относится. Даже в одежде я слегка поежилась, но тут же взяла себя в руки. Каменная громада здания, нашпигованная антиквариатом, вездесущий обслуживающий персонал, ожидание прибытия богатых и влиятельных персон – все это было мне давно знакомо. Просто я еще раз напомнила себе, как мне повезло в прошлом и как высоко я теперь поднялась.
Первым делом, даже не распаковав туалетные принадлежности, я по привычке вытащила миниатюрную обезьянку‑нэцке со скорбным выражением мордочки и красными глазами‑стекляшками и поставила ее на прикроватный столик. В какую бы точку земного шара меня ни забрасывала судьба, обезьянка неизменно находилась у моей постели, рядом с часами и фонариком, так что по утрам я всегда искала взглядом знакомую физиономию. Эта печальная фигурка была первой вещицей, которую я приобрела себе в подарок после окончания школы. В ее основание впаяна дореформенная монета тридцатипятилетней давности: тот самый двенадцатигранный трехпенсовик, который протянула мне из сверкающего черного лимузина миссис Тэлман в дождливый субботний вечер осенью 1968 года.
Дядя Фредди решил отправиться на рыбалку. Я натянула какие‑то старые джинсы, найденные в ящике комода, практичную рубашку и толстый шерстяной джемпер; в хозяйстве замка нашелся спасательный жилет с немыслимым количеством карманов, а к нему – пара болотных сапог, доходивших мне до бедра. Допотопный джип, за руль которого дядя Фредди со старческим упрямством всегда садился сам, дребезжал по заросшей дорожке, направляясь к лодочному сараю, построенному на берегу озера с фонтаном; позади, брызгая во все стороны слюной, неслась пара волкодавов. В сарае мы выбрали два старых бамбуковых удилища и все остальное, вплоть до искусственной наживки.
– Разве в такое время года бывает клев? – усомнилась я, когда мы шли по берегу в сопровождении псов, державших дистанцию.
– Скажешь тоже, конечно нет! – расхохотался дядя Фредди.
Мы остановились на затененном мелководье, вблизи устья речки, у плотины, украшенной толстощекими каменными херувимами.
– Стало быть, эти гады что‑то замышляют, – произнес он, далеко забросив удочку в тихую заводь. Я успела рассказать ему о посещении «Сайлекс Системе» и о странном поведении господ Рикса и Хендерсона перед запертой дверью. Фредди покосился на меня. – Если, конечно, тебе не померещилось.
– Нет, не померещилось, – отозвалась я. – Оба держались безукоризненно, однако мне сразу стало понятно: я лезу, куда не следует. Как крот на курорт.
– Ха.
– Потом я еще раз проверила цифры по их заводу. – С этими словами я кое‑как забросила леску. – Обнаружились какие‑то странные колебания. Это как масляная живопись: чем дальше от холста, тем правдивее картина, а вблизи только и видно, что мазки да комочки.
– Что же они все‑таки затеяли? – Дядя Фредди стал проявлять нетерпение. – Может, у них там дополнительная линия? Может, они гонят «левые» чипы и пускают в продажу без нашего ведома?
– Я тоже об этом думала. Готовые чипы – на вес золота, они дороже технических алмазов, только непонятно, где можно спрятать главную установку. Закупки сырья за наличные еще можно скрыть, но оборудование, целая линия… этого не спрячешь.
– «Сайлекс»… Ведь это производство не полностью принадлежит нам, правда?
Я покачала головой:
– По сорок восемь процентов акций у нас и у «Лайдженс Ю.‑С». Четыре процента принадлежат служащим. Рикс и Хендерсон работают на нас, хотя оба – ставленники мистера Хейзлтона.
– Зараза, – выругался дядя Фредди. Мистер Хейзлтон – сотрудник Первого уровня, то есть на ступень выше дяди Фредди, небожитель из небожителей, один из практически неприкасаемых игроков корпоративной команды, действительный член правления. Он должен был приехать позднее, вместе с другими власть имущими. Дядя Фредди, безнадежно застрявший на Втором уровне, давно имел зуб на мистера Хейзлтона. – У нас есть туда легальные ходы? – спросил он.
– Только через Хейзлтона, – ответила я. – Ксли, конечно, не вмешается кто‑нибудь другой из Первого уровня.
Фредди насмешливо хмыкнул.
– Тогда придется ждать до следующих выборов, – сказала я. – Впрочем, кампанию надо начинать прямо сейчас. Ума не приложу, какие кандидатуры можно выдвинуть им на замену. (Насчет выборов объясню позже.)
– Нужно туда внедрить своего человека, – решил дядя Фредди.
– Согласна. Хотите, чтобы я с кем‑нибудь договорилась?
– Вот именно. Подыщи парня из любого европейского отдела. Чтобы разбирался в производстве. Лучше, если это будет шотландец, но не из здешних мест и не из Лондона.
– Кажется, в Брюсселе есть подходящий человек. С твоего позволения, попробую ходатайствовать перед Службой безопасности о его переводе.
– Правильно. Так и сделай. Для начала провернем хотя бы это. – Тут его леска, до поры до времени лежавшая поверх озерной ряби лениво распрямлявшимся "S", резко дернулась и ушла под воду. На лице дяди Фредди отразилось изумление. – Ах ты, мать честная! – воскликнул он и щелкнул стопором начавшей раскручиваться катушки спиннинга.
– Будем надеяться, это добрый знак, – сказала я.
«Бизнес» достиг понимания с рядом стран и правительств; за многовековую историю у нас возникли маленькие анклавы в самых разных уголках света. Так, например, на Кубе мы владеем небольшой фабрикой в Гуантанамо, на военной базе США; только здесь выпускают настоящие кубинские сигары для более или менее легального экспорта в Штаты. (Реклама отсутствует: производство этого эксклюзивного, дорогого товара сопряжено с некоторыми щекотливыми юридическими нюансами. По слухам, именно такую сигару президент Клинтон… Ну, это к делу не относится.)
В удобной близости от Гуантанамо лежит маленький багамский остров Большая Инагуа, который в строгом смысле слова не является независимой территорией, но имеет собственный полуавтономный парламент; там у нас тоже есть свои интересы. На территории США нам принадлежит несколько игорных домов и других коммерческих предприятий в местности, больше известной как «Резерв» (официальное название – Резервация коренных американцев «Волчья излучина»): это безлюдные земли в Айдахо, где законы Соединенных Штатов действуют СО значительными ограничениями, что, опять же, весьма удобно.
Мы – единственная неправительственная организация, имеющая постоянную базу в Антарктике, на Земле Кронпринцессы Ефимии, между Землей Дроннинга Мода и Землей Ко‑утса. Она была куплена у Аргентины в период правления хунты; здесь мы вплотную подошли к созданию пусть карликового, но нашего собственного государства, которое замечательно своей крайней удаленностью и фактической недосягаемостью для международного права. Злые языки в фирме распускают слухи, будто Земля Кронпринцессы Ефимии – это наша Сибирь или, еще того чище, наш Гулаг. Но мне ни разу не доводилось слышать, чтобы кого‑то сослали туда насильственно; полагаю, такие слухи поддерживаются исключительно для укрепления дисциплины.
Кое‑где представители наших высших эшелонов получили – за определенные гарантии, за особые заслуги, а то и за откровенные взятки – дипломатическую аккредитацию; отсюда наш интерес к судьбе генерала Пиночета, который до своего ареста в Лондоне перемещался по миру, как принято считать, с дипломатическим паспортом.
Видимо, это последний крик моды среди руководителей Первого уровня; раньше такое никому и в голову не приходило. Их причуда объясняется, скорее всего, тем, что богатый может за деньги купить что угодно, за исключением того, что обычно за деньги не продается. Согласно моей собственной теории, один из представителей высшего руководства (допустим, президент концерна «Крайслер» Ли Якокка) как‑то раз на приеме познакомился с неким иерархом Католической церкви и узнал, что перед ним рыцарь Мальтийского ордена, аккредитованный через Ватикан в самых престижных дипломатических миссиях.
Тут‑то наш руководитель Первого уровня почувствовал свою ущербность, ибо рыцарем Мальтийского ордена может стать только католик, а в «Бизнесе» действует правило, по которому каждый руководитель (то есть каждый сотрудник, перешагнувший Шестой уровень) должен отказаться от всяких религиозных убеждений, чтобы всю жизнь верой и правдой служить мамоне.
Так или иначе, на Первом уровне сыщется немало обладателей дипломатических паспортов, выданных либо наиболее одиозными диктатурами, такими как Ирак или Мьянма, либо микроскопическими государственными образованиями, имена которых даже опытные таможенники и пограничники вынуждены искать в справочной литературе: например, Даса – договорная территория на крошечном островке Персидского залива, или Тулан – высокогорное княжество между Сиккимом и Бутаном, или Зороастрийская Народная Республика Внутренний Магадан, что между Охотским морем и Северным Ледовитым океаном, или Сан‑Бородин – независимый остров Канарского архипелага, единственный в своем роде.
Это полезный статус, при всей его дороговизне и недолговечности: режимы сменяются, сегодня их можно купить, а завтра? Итак, на горизонте маячит новая «фишка», которая разом решит эту проблему. Мы намерены с потрохами купить какое‑нибудь суверенное государство.
Помимо того, что мы получим доступ к любым дипломатическим паспортам, в которых может возникнуть разумная необходимость, и освоим бесперебойный канал переправки контрабанды, именуемый дипломатической почтой, у нас в перспективе будет то, к чему стремятся наиболее ретивые руководители Первого уровня: место в Организации Объединенных Наций.
Для достижения этой цели вполне подходит Фенуа‑Уа – группа островов в тихоокеанском архипелаге, именуемом Острова Содружества. Среди них – один обитаемый клочок земли и дна вулканических утеса в коросте птичьего помета; природные ресурсы отсутствуют, если не считать таковыми солнце, песок, соль и немногочисленные виды малосъедобных костистых рыб. Нынешние правители так жаждали обогатиться, что, не раздумывая об источнике доходов, предложили французам устроить здесь полигон для подземных ядерных испытаний, но французы отказались. Пресную воду раньше доставляли морем, потом установили опреснитель, но вода, говорят, все равно солоновата на вкус.
Электростанция работает с перебоями, на главном острове нет удобной естественной гавани, едва хватает места для нормального аэропорта, да вдобавок прибрежные рифы мешают заходу круизных судов, которые могли бы устремиться к этим берегам (правда, они сюда не стремятся, поскольку на Фенуа‑Уа нет природных красот, как нет и культурных традиций, кроме традиции извлечения хребтов из костистой рыбы).
Но самая острая проблема состоит в том, что Фенуа‑Уа не поднимается выше полутора метров над уровнем моря; если рифы хоть как‑то защищают главный остров от волн и тихоокеанских приливов, то от последствий глобального потепления они не спасут. Если современные процессы не будут остановлены, через пятьдесят лет здешние места большей частью уйдут под воду, и столица будет напоминать Венецию во время шторма на Адриатике.
Предполагаемая сделка должна выглядеть следующим образом: если мы построим волнолом вокруг всего острова, фенуауанцы предоставят нам контроль над своим государством. Поскольку их, отчаявшихся граждан, насчитывается всего три с половиной тысячи, нам не составило труда подкупить практически всех. Три референдума, проведенные за последние пять лет, выявили почти единодушную поддержку наших планов.
Нельзя, однако, утверждать, что их реализация продвигается без сучка без задоринки. Зарубежные правительства, узнав о готовящейся сделке, исподволь пытаются ее сорвать: предлатают неограниченную помощь, кредиты, а также адресную финансовую поддержку членов фенуа‑уанского правительства. Особое коварство проявляют Соединенные Штаты, Великобритания, Япония и Франция; при том, что наши материальные затраты пока невелики – оплачены индивидуальные поездки на горнолыжные курорты Тироля, пара прогулочных катеров, две‑три квартиры в Майами и кое‑какие дорогостоящие подарки, – мы все же приложили титанические усилия для достижения своей цели, но когда нам казалось, что успех совсем близок, правительство Фенуа‑Уа вдруг ставило новые препоны или сообщало, что французы сулят построить на острове международный аэропорт, что японцы готовы усовершенствовать опреснительные сооружения, что Америка дарит ядерную электростанцию, а Британия планирует организовать визит принца Чарльза.
Как бы то ни было, до меня уже не первую неделю доходили слухи, что дело сдвинулось с мертвой точки и совещание в Блискрэге будто бы организовано с целью обсуждения завершающих деталей. Вполне возможно, – размышляла я, стоя по колено в воде и дожидаясь, пока дядя Фредди вытянет крошечную трепещущую форель, – что уже сегодня вечером авторучки оставят на бумаге необходимые росчерки, после чего произойдет обмен сердечными рукопожатиями и кожаными папками.
– Ну, – протянул дядя Фредди, вписываясь в поворот, и крутанул баранку так, что у пего скрестились руки. «Феррари» рванулся вбок и пошел юзом. – Давай, давай, старуха, – бормотал дядя Фредди, обращаясь не ко мне, а к машине. Я прижала к груди сумочку и невольно сгруппировалась, чувствуя, как под ногами сминаются яркие пакеты из универмага. Нас неминуемо несло прямиком на каменную стену (мне показалось, так прошла не одна секунда); на самом углу «дейтона» словно спохватилась, вытянутый красный капот дернулся вверх, и машина с ревом вылетела на прямой подъем. Автомобили были слабостью дяди Фредди: бывшие конюшни Блискрэга теперь вмещали целую коллекцию экзотических машин (в том числе и гоночных), которая могла бы дать сто очков вперед иному автомузею.
Мы возвращались из Хэрроугейта, что минутах в сорока езды от Блискрэга, или в получасе, если за рулем такой лихач, как дядя Фредди. Он предложил подбросить меня до города, чтобы я выбрала себе новое платье для торжественного ужина. Я успела позабыть, что он – любитель острых ощущений. Мы всю дорогу беседовали – главным образом для того (говорю только за себя), чтобы не думать о смертельной опасности, которой дядя Фредди, словно задавшись такой целью, подвергал нас обоих, – о положении в Фенуа‑Уа, и я высказала осторожное мнение, что сегодня вечером, как уже говорилось выше, вопрос будет решен.
Вот тут‑то дядя Фредди и произнес свое «ну» с тем особым выражением, от которого у меня екнуло сердце и в то же время вспыхнуло любопытство: сразу повеяло чем‑то значительным.
Чтобы только отвлечься от лихачества дяди Ф., я принялась пересчитывать деньги, которые обменяла через два хэрроугейтских банкомата. В развитых странах людей нетрудно разделить на две категории: одни испытывают нервозность, выходя из дома с толстым бумажником (боятся его потерять или подвергнуться ограблению), а другие испытывают нервозность, выходя из дому с тощим бумажником (боятся упустить выгодную покупку). Я безоговорочно отношу себя ко вторым, и мой нижний порог нервозности намного, намного выше, чем верхний порог у большинства окружающих. Лучше я буду переплачивать за конвертацию валюты, чем пострадаю от нехватки какой‑то пары шиллингов. Такая позиция обусловлена моим воспитанием. Оторвавшись от свого портмоне, я перевела взгляд на дядю Фредди.
– В каком смысле «ну»? – переспросила я.
– Ах ты сволочь, – пробормотал дядя Фредди, увидев, что впереди тащится трактор, а встречный поток машин не дает пойти на обгон. Тут он посмотрел на меня и ухмыльнулся:
– Наверно, могу тебе открыть правду. Рано или поздно все равно узнаешь.
– О чем ты?
– Фенуа‑Уа не представляет для нас никакого интереса.
Я вытаращилась на него, убрала недосчитанные деньги и тупо спросила:
– Как?
– Это все для отвода глаз, Кейт. Отвлекающий маневр.
– Отвлекающий маневр? – Вот именно.
– Но для чего?
– Чтобы провести реальные переговоры.
– Реальные переговоры. – Я чувствовала себя полной идиоткой. Только и могла, что эхом повторять за дядей Фредди.
– Вот именно, – снова подтвердил он, вклиниваясь во встречный поток и обгоняя трактор. – На самом деле мы покупаем Тулан.
– Тулан?
С этим карликовым гималайским княжеством у нас было достигнуто – по крайней мере, так мне казалось – лишь крайне ограниченное понимание: туда обычным порядком текли деньги за дипломатические паспорта – вот и все. Накануне в телефонном разговоре дядя Фредди упомянул, что на выходные в Блискрэг прибывает Сувиндер Дзунг, правитель Тулана, но я выкинула это из головы, как только мысленно смирилась с тем, что меня ожидают назойливые ухаживания и все более бесцеремонные просьбы не запирать на ночь двери в обмен на россыпи бриллиантов и стада королевских яков.
– Тулан, – повторил дядя Фредди. – Мы покупаем Тулан. Только так можно добиться представительства в ООН.
– А как же Фенуа‑Уа?
– Эти ошметки лишь на то и годились, чтобы сбивать с толку всех других представителей.
Здесь, видимо, нужно пояснить, что в течение последнего десятилетия, когда в высших эшелонах власти зрели планы обзавестись собственной страной и добиться членства в ООН, мы как‑то незаметно стали называть все суверенные государства «представителями».
– Неужели? С самого начала?
– О да, – беспечно откликнулся дядя Фредди. – Пока велись негласные переговоры с туланцами, мы регулярно подкармливали одного субъекта из Госдепартамента США, чтобы американцы не оставляли попыток сорвать нашу сделку с Фенуа‑Уа. И вот – пфук! – С этими словами дядя Фредди надул щеки и бросил руль, итальянским жестом вскинув руки. – Кому они нужны, эти Фенуа‑Уа?
– Я думала, конкретное место не так уж важно. Я думала, самое главное – добиться представительства в ООН.
– Разумеется, но уж если покупать, так хоть приличную территорию, правда?
– Приличную территорию? Тулан – это задворки! – (Бывала я в этом Тулане.) – Там почти нет ровной земли: единственная взлетно‑посадочная полоса используется для игры в футбол. Когда мы садились, самолет чуть не разбился, потому что с полосы забыли убрать ворота. Дядя Фредди, у них королевский дворец отапливается кизяком. Сушеным навозом яков. – (Ну, по крайней мере, раньше такое иногда случалось.) – Любимый вид спорта – бег из страны.
– Видишь ли, Тулан расположен очень высоко в горах. Там не страшно глобальное потепление. К тому же эта местность, скорее всего, не пострадает при столкновении с метеоритом или еще какой‑нибудь хреновиной. А гору можно срыть и устроить на ее месте полноценный аэропорт. Мы планируем высечь в скалах множество пещер и тоннелей, чтобы перевезти из Швейцарии часть наших архивов. Мне говорили, там уже есть вполне сносная гидроэлектростанция, но у нас имеется ядерный реактор, купленный у Пакистана еще в прошлом году, – остается только смонтировать. А ты – нон отсюда, прочь с дороги!
Последнее относилось к трейлеру, оказавшемуся у нас на пути.
Я погрузилась в раздумья, пока дядя Фредди злился и бушевал. Тулан. Почему бы и нет?
Вслух я сказала:
– Фенуауанцы обидятся.
– Они неплохо поживились за наш счет. А Тулан мы купим без лишнего шума. Нам совсем не обязательно прекращать игру с Фенуа‑Уа: пусть себе вытягивают у других представителей хоть аэропорт, хоть опреснитель, хоть что угодно.
– Но сменится всего одно поколение – и страна окажется под водой.
– Ничего, купят яхты на наши денежки.
– Это, конечно, будет им большим подспорьем.
– Вот сволочь! – прошипел дядя Фредди и пошел на обгон впритирку к трейлеру; встречная машина отчаянно замигала фарами. – И ты сволочь! – припечатал он, закладывая вираж у накатанного въезда в Блискрэг. – Ничего, что я по‑французски? – Это уже было сказано мне.
Гравий барабанил, словно град, по днищу кузова, пока машина дергалась взад‑вперед, прежде чем выйти на прямую, потом нащупала колесами бетон подъездной дорожки и с ревом ворвалась в ворота.
Я сверила разницу во времени и позвонила одной из моих калифорнийских подружек.
– Люс?
– Кейт! Как ты, дорогуша?
– Лучше не бывает. А ты как?
– Все бы ничего, только начальница, чертовка, разгромила меня в сквош!
– Очень дипломатично, что ты ей поддалась. Но мне казалось, у тебя начальник – мужчина.
– Нет, что ты. Дина Маркине.
– Кто‑кто?
– Дина Маркине. Ты ее знаешь. Вы познакомились в ресторане «Минг». Под Новый год. Неужели не помнишь?
– Нет, не помню.
– На девичнике.
– Хм.
– Ты должна помнить. Мы платили каждая за себя, но счет принесли Пенелопе Айвз, потому что она сидела во главе стола; ты еще сказала: «Надо же, счет – только Пенни!»
– А, тот самый вечер.
– Короче, Дина Маркине тоже там была. Ой, а у меня кот попал в лечебницу.
– Вот так раз! Бедный Чистюля – что с ним стряслось?
– Весь покрылся какими‑то струпьями. Но тебе это неинтересно, поверь. А ты все еще в стране Храброго Сердца? «Они могут нас ист‑р‑р‑ребить, но никогда не смогут лишить нас свободы».
– Люс, держу пари, у тебя не только личный тренер по фитнессу, но и личный учитель риторики. Впрочем, ты не угадала, я сейчас в Англии, в Йоркшире.
– Неужели? В дядюшкином суперзамке?
– Вот‑вот.
– Твой избранник будет с тобой?
– Где‑нибудь поблизости, возможно, будет; а со мной – вряд ли.
– Напомни, как его зовут.
– А разве я тебе говорила?
– От тебя дождешься, как же! Ты жутко скрытная, Кейт. Все темнишь. Нам с тобой давно пора стать ближе друг к другу.
– Именно так я говорю своему избраннику.
– Вот шлюха!
– И рада бы, да никак. Ладно, это к делу не относится.
– Когда‑нибудь ты встретишь своего принца, детка.
– Надеюсь. Как ни смешно, завтра сюда приезжает настоящий принц. Сувиндер Дзунг. Кажется, я тебе рассказывала.
– О да! Тот, что прижал тебя в буфетной.
– Не столько в буфетной, сколько в оранжерее. Но это он и есть, голубчик. Хочется думать, я ошибаюсь – но боюсь, меня пригласили только для того, чтобы ему было не скучно.
– Горный орел?
– Горный – конечно, но далеко не орел. Да, он самый.
– Он и вправду гималайский принц?
– Ну да.
– Мне казалось, он правитель.
– Так и есть.
– Почему же тогда принц? Почему не король?
– Понятия не имею. Вероятно, потому, что королевство еще не полностью в его распоряжении. Нет, постой‑ка: дядя Ф. говорит, это как‑то связано с его матушкой. Она жива‑здорова, но он какое‑то время был женат, поэтому она не может считаться настоящей королевой, но ведь он‑то не король… В общем, дело темное. Хотя, если честно, меня это не колышет.
– И бог с ним.

Глава 3

Через несколько часов Блискрэг разительно переменился и пришел в движение. То поодиночке, то целыми колоннами прибывали легковые автомобили, грузовики, автобусы, которые надсадно ревели на спрямленном, длиной в милю, крутом участке горной дороги, примыкавшем непосредственно к подъездной аллее. Между теннисными кортами и стадионом для игры в поло один за другим садились вертолеты, извергая из чрева все новых и новых гостей, охранников, технический персонал, артистов, которых тут же переправляли в замок два состава юрких пассажирских вагончиков.
Номинально заправлял этим действом дядя Фредди, но по существу все процессы негласно регулировались сотрудниками подразделения, скрывавшегося за странной вывеской «Отдел заговоров и интерлюденсов»; в «Бизнесе» им дали прозвище «шаманы».
Из Лондона был выписан вместе со всеми присными знаменитый на всю страну шеф‑повар (за ним увязались было назойливые телевизионщики из Би‑би‑си, которых пришлось буквально силой выдворять из вертолета).
В результате нескончаемой бумажной волокиты удалось залучить на этот уик‑энд всемирно известного фотографа, чей приезд и последующий сеанс фотосъемки, организованные модным журналом нашей дочерней компании, должны были выглядеть как простое совпадение. Целью этой акции было завуалировать то сомнительное обстоятельство, что у нас собирается толпа богатых и влиятельных мужчин без жен и невест – и целый сонм ослепительно красивых и, по всей вероятности, свободных женщин, каждая из которых жаждет преуспеть в качестве манекенщицы, фотомодели, актрисы или, скажем так, хоть в каком‑нибудь качестве.
Из автобусов и пикапов выгружались нанятые для этого случая повара, официанты, артисты и иже с ними. В какой‑то момент я заметила, что с галереи третьего этажа за всем этим движением наблюдает мисс Хеггис. Она была похожа на старую львицу, одинокую и гордую, чью территорию взяли и заполонили три сотни рыщущих гиен.
Наши собственные вездесущие охранники и охранницы, все без исключения с короткими стрижками, в неброских костюмах, многие в темных очках, тихо переговаривались через невидимые микротелефоны: у каждого из уха к воротнику тянулся тонкий проводок. Среди них нетрудно было распознать новичков, никогда прежде не бывавших в Блискрэге: их лбы блестели от пота, а в глазах затаилась профессионально сдерживаемая, хотя и не без усилия, тревога. Все эти лифты, погреба, переходы, коридоры, лестницы, галереи, замаскированные подъемники, лабиринты смежных залов делали обеспечение безопасности в замке просто‑напросто неразрешимой задачей. В лучшем случае охранники могли прочесывать парк, благодарить судьбу, что между стеной поместья и замком не более двух километров, и думать о том, как бы не заблудиться. Принц Сувиндер Дзунг Туланский прибыл из аэропорта Лидс – Брэдфорд на машине. Года полтора назад его молодая жена погибла при аварии вертолета в Гималаях; по этой причине он теперь отказывался садиться в вертолет. К его услугам был экспонат из коллекции дяди Фредди: «буччиали‑тав 12», который можно считать одним их самых вызывающе‑претенциозных автомобилей в мире: у него капот – или, как говорят в наших краях, крышка – длиной с целый «мини». Отправив по электронной почте сообщение в Брюссель, откуда наше доверенное лицо должно было выехать в Мазеруэлл, на завод «Сайлекс», я поспешила присоединиться к дяде Фредди, чтобы вместе с ним встретить почетного гостя на ступенях замка.
– Фредерик! Ах, и вы здесь, прелестная Кейт! О, как я счастлив видеть вас обоих! Кейт, при виде вас у меня просто перехватывает дыхание!
– Отрадно, когда действуешь на окружающих, как удар в солнечное сплетение, принц.
– Приветствую‑приветствую‑приветствую! – закричал дядя Фредди, словно заподозрив, что принц внезапно оглох и с одного раза не понимает.
Дружески пожав руку сияющему дяде Фредди, принц долго сжимал меня в объятиях, а потом обслюнявил поцелуем средний палец моей правой руки. Его веки затрепетали, на губах заиграла улыбка:
– Вы, часом, теперь не левша, прелестная мисс Тэлман?
Я высвободила руку и спрятала ее за спину, чтобы вытереть.
– Если бью, то левой, принц. Как чудесно, что мы снова встретились. Добро пожаловать в Блискрэг.
– Благодарю вас. Я словно приехал в родной дом.
Сувиндер Дзунг был склонен к полноте, но двигался легко. Чуть выше среднего роста, смуглолицый, он отрастил щегольские иссиня‑черные усики, которые гармонировали с блестящими, безупречно уложенными волосами. Образование, полученное в Итонском колледже, позволяло ему говорить по‑английски без акцента, за исключением тех случаев, когда он напивался до бесчувствия; приезжая в Англию, он неизменно носил самые дорогие костюмы классического покроя, приобретенные на Сэвил‑Роу. Если что‑то и было в нем показного (не считая поведения в танцевальном зале, где он любил оказываться в центре внимания), то, главным образом, бессчетное число золотых перстней, сверкавших изумрудами, рубинами и бриллиантами.
– Входите, входите, входите! – воскликнул дядя Фредди, будто перед ним был целый триумвират, и так рьяно замахал своим пастушьим посохом, что едва не сбил с ног личного секретаря принца, бледного, пучеглазого коротышку по имени Б. К. Бусанде, который стоял с кейсом в руке сбоку от своего патрона.
– Опа! Извините, Бэ‑Ка! – рассмеялся дядя Фредди. – Прошу сюда, принц, для вас приготовлены ваши обычные апартаменты.
– Дражайшая Кейт. – Сувиндер Дзунг поклонился и подмигнул, прежде чем проследовать наверх. – Я хочу, чтоб Крокодил далеко не уходил!
– Держи карман, Зеленый Кайман! Он смутился.
– Слава богу, мы не стали вкладывать больших денег в Россию, – сказал дядя Фредди. Он передал мне португальский портвейн, снова взялся за свою сигару, затянулся и выпустил колечки дыма. – Там полнейший обвал!
– Мне казалось, в Россию вложено немало, – отозвался мистер Хейзлтон, сидевший напротив меня. Он следил, как я наливаю маленькую рюмку: когда подали кофе, я позволила себе гуантанамскую сигару наименее фаллической формы.
Вечерние празднества только‑только начинались: нам еще предстояло посещение казино, где каждому обещали выдать стопку фишек; плюс к этому ожидались танцы. До сих пор никто и словом не обмолвился о таких грубых материях, как покупка княжества у Сувиндера Дзунга. Я передала бутылку портвейна принцу.
В скромной комнате, удаленной от мрачноватого банкетного зала, нас было восемь человек, расположившихся вокруг небольшого стола. За ужином мы сидели в большой компании: наш титулованный фотограф, телеведущий, двое звезд итальянской оперы – сопрано и тенор, французский кардинал, генерал американских ВВС, двое молодых поп‑музыкантов (которых я не опознала, хотя их имена были на слуху), немолодой рок‑певец (которого опознала сразу), американский дирижер, член кабинета министров, модный чернокожий поэт, пара лордов, герцог и двое университетских профессоров – один из Оксфорда, другой из Чикаго.
После десерта мы удалились под предлогом разговора о делах и забрали с собой принца, хотя, повторяю, о делах разговор так и не зашел. Всеобщий сбор затевался с единственной целью – произвести впечатление на Сувиндера. Я про себя отметила, что мы уж слишком лезем вон из кожи. По‑видимому, в завтрашнем раунде переговоров предвиделись некоторые сложности.
Среди присутствующих были также наши сотрудники нижнего звена, которые беззвучно маячили на заднем плане, двое‑трое монарших слуг и, конечно же, мистер Уокер: ноги на ширине плеч, руки сцеплены впереди – тень своего босса, начальник личной охраны Хейзлтона.
– Конечно, вложено немало, – ответил Хейзлтону дядя Фредди, – впрочем, смотря как понимать «немало»; но вся штука в том, что почти все вложили больше нашего, а некоторые – стократ больше, просто до черта. Соответственно, головной боли нам достанется меньше, чем всем остальным.
– Весьма утешительно.
Хейзлтон был очень высок ростом, очень представителен и седовлас; его круглое лицо, загорелое и чуть рябоватое, говорило о неослабном самоконтроле, тогда как на физиономии дяди Фредди отражалась буря эмоций. В его низком голосе звучал выговор, не похожий ни на британский, ни на американский. При первом нашем знакомстве он еще разговаривал как лощеный английский денди (не в пример беспечному дяде Ф.), но впоследствии, прожив, как и я, десяток лет в Штатах, усвоил американские интонации. В результате его выговор приобрел характерную особенность, которую, в зависимости от настроя собеседника, можно было расценивать либо как милую изюминку, либо как нелепую пародию – будто актер‑англичанин силится изобразить уроженца Алабамы.
Одна рука Хейзлтона, большая, покрытая бронзовато‑коричневым загаром, удерживала хрустальный бокал шотландского виски «Бан‑нахабхейн», а другая – сигару размером с шашку динамита.
При виде человека, достигшего, как Хейзлтон, Первого уровня, я всегда невольно умножала его внешний облик на размеры состояния, словно его деньги, недвижимость и ценные бумаги служили гигантскими зеркалами, многократно отражающими его фигуру в пределах любого социального пространства, подобно зеркалам в кабине лифта. Сегодня дело идет к тому, что любого, кто поднялся до Первого уровня, можно будет автоматически считать мультимиллионером; пусть не такого вселенского масштаба, как Билл Гейтс или султан Брунея, но довольно близко, всего лишь на порядок ниже.
Из руководителей Первого уровня еще присутствовала мадам Чассо, невысокая, хрупкая дама лет шестидесяти, в крошечных очечках, с желчным, изможденным лицом и тугим узелком неправдоподобно черных волос на затылке. Она безостановочно курила «данхилл».
Представителей Второго уровня, не считая дяди Фредди, было пятеро, и среди них – Адриан Пуденхаут, ставленник Хейзлтона, главный специалист по Европе. Это был высокий, грузный англичанин, говоривший с североамериканским акцентом; пока я не получила повышение, он оставался самым молодым сотрудником, достигшим в свое время Третьего уровня. В наших отношениях всегда присутствовал холодок, а вот дядя Фредди был к нему неравнодушен, потому что тот увлекался машинами и, приезжая в Блискрэг, обязательно шел осматривать коллекцию автомобилей. Поговаривали, будто у него связь с мадам Чассо, хотя никто не знал этого наверняка, но, поскольку она редко покидала пределы Швейцарии, а от него почти все время требовалось присутствие в Штатах, под рукой у Хейзлтона, они теорети‑1ески могли встречаться только урывками.
Кому как, но мне одна лишь мысль о постельной возне этой жуткой парочки внушала глубокое омерзение.
Второй уровень представляли также М. М. Абилла, немногословный коротышка‑марокканец семидесяти лет, Кристоф Тишлер, улыбчивый немец, немного не от мира сего, отличавшийся неестественной полнотой, которая, казалось, ничуть его не тяготила, и Хесус Бесерреа, аристократического вида португалец с томным взглядом карих глаз.
Единственным представителем Третьего уровня, наряду со мной, был Стивен Бузецки, светловолосый верзила с веснушками и лучистыми морщинками у глаз, на пару лет старше меня, в которого я была влюблена, влюблена с самой первой встречи, что для него не составляло тайны; ему это, совершенно очевидно, в равной степени льстило и претило, но он был таким нестерпимо положительным, таким человечным и порядочным, что никогда не изменял жене, с которой даже не был счастлив в браке – но все‑таки хранил ей верность, черт бы его побрал.
– Говорят, русским нужна твердая рука: новый царь, новый Сталин, – вставил свое слово Сувиндер Дзунг, пока один из его слуг наливал ему портвейн; сам он тем временем ослабил галстук‑бабочку и расстегнул смокинг, под которым обнаружился широкий темно‑лиловый пояс с золотыми застежками. У принца была привычка оттягивать пояс на животе большими пальцами. Мне все время казалось, он хочет щелкнуть им, как резинкой; наверно, он не знал, что дорогие пояса не щелкают. – По‑видимому, так оно и есть.
– Однако не исключено, принц, что к власти там вернутся коммунисты, – с расстановкой произнес Хейзлтон. – Если бы у меня не было уверенности, что Ельцин – заурядный пьяница и шут, я бы решил, что он – замаскированный коммунист, которому поручено делать вид, будто он строит капитализм, а потом развалить дело до такой степени, чтобы брежневская эпоха показалась золотым веком, а марксисты‑л е‑п инисты – спасителями.
– Миз Тэлман, – прозвучал вдруг резкий, скрипучий голос мадам Чассо, – если не ошибаюсь, вы недавно побывали в России. Не поделитесь ли своими соображениями на сей счет?
Я выпустила немного сигарного дыма. До этого момента я намеревалась помалкивать, потому что ранее проявила опасный радикализм: сравнила реакцию Запада на махинации олигархов со страховыми фондами, с одной стороны, и реакцию на разрушения, причиненные недавним ураганом «Митч», – с другой. Сравнение получилось нелестным: в первом случае на считанные дни создали резервный фонд в несколько миллиардов долларов США, а во втором – нехотя обещали порядка двух миллионов, выдвинув условие пресечь все крамольные требования моратория на долги или – боже упаси – полного их списания.
– Да, мне довелось там побывать, – подтвердила я. – Но в мои задачи входило ознакомление с некоторыми перспективными технологиями, а не с государственным строем.
– На самом деле, – вступил в беседу Адриан Пуденхаут, – русские создали свой вариант капитализма по образцу тех картин западной жизни, которые рисовала советская пропаганда. Им внушали, что Запад – это разгул преступности, поголовная коррупция, неприкрытая страсть к наживе, многомиллионный бесправный класс голодающих и кучка злобных, алчных мошенников‑капиталистов, попирающих закон. Конечно, даже в самые трудные времена Запад и отдаленно не напоминал такую картину, но русские построили у себя именно этот вариант.
– Хотите сказать, радиостанция «Свободная Европа» не убедила их в преимуществах сладкой жизни на Западе? – с улыбкой поинтересовался Хейзлтон.
– Может, и убедила, – согласился Пуден‑хаут, – а может, люди в большинстве своем считали это такой же пропагандой, только с противоположным знаком, и выводили среднее.
– Советский Союз никогда не опускался до такой клеветы на Запад, – возразила я.
– Неужели? – переспросил Пуденхаут. – А мне показалось, что именно так и было: я смотрел старые фильмы.
– Видимо, очень старые и не очень показательные. Дело в том, что нынешний строй в России нельзя назвать капиталистическим. Люди не платят налоги, поэтому государство не платит рабочим и служащим; значительная часть населения живет за счет натурального хозяйства и бартера. Накопления капитала ничтожны, равно как и повторное инвестирование и экономическое развитие, потому что все деньги перекачиваются в швейцарские банки, в том числе в наши. На самом деле это не цивилизованный строй.
– Я не утверждаю, будто все русские считали западный образ жизни таким кошмаром, каким его подчас изображали, – сказал Пуденхаут. – Просто наблюдается занятная симметрия в том, как они копируют карикатуру, а не реальность. Думаю, они сами об этом не догадываются.
– Надо же, а вы вот догадались, – заметила я.
– Что, по‑вашему, мы можем предпринять в такой ситуации? – спросил Хейзлтон.
– Для извлечения выгоды или для оказания помощи?
– Хорошо бы, пожалуй, и для того, и для другого.
Я задумалась.
– Мы бы, наверно, оказали услугу цивилизации, если бы организовали убийство… (тут я назвала довольно известного российского политика).
Пуденхаут зашелся грубым хохотом. Голубые глаза Хейзлтона сузились в сетке мелких морщин.
– Сдается мне, мы уже связаны с этим господином кое‑какими делами. Не спорю, иногда он выглядит фарсовым персонажем, но, скорее всего, не так страшен, как его малюют.
Я подняла брови, не сдержав улыбку. В другом конце стола кто‑то из мужчин прочистил горло.
Принц, сидевший рядом со мной, чихнул. К нему тут же подскочил слуга с носовым платком.
– А вы, миз Тэлман, склонны думать, что он именно так страшен, как его малюют? – непринужденно спросил Хейзлтон.
– Меня не покидает странное чувство, что кто‑то вроде меня – хотя скорее мужчина, – уточнила я с общей улыбкой, поймав на себе встревоженный взгляд Стивена Бузецки, – сидел за этим столом лет этак семьдесят тому назад и говорил примерно то же самое о Германии, где появился фарсовый персонаж – мелкий политикан Адольф Гитлер. – Только сейчас я осознала, что говорю с излишней прямотой. Пришлось напомнить себе – наверно, с запозданием, – какой властью обладают многие из присутствующих. Адриан Пуденхаут снова зашелся хохотом, но, заметив, как спокойно и внимательно смотрит на меня Хейзлтон, быстро осекся.
– Неожиданная параллель, миз Тэлман, – произнес Хейзлтон.
– Гитлер? – встрепенулся дядя Фредди, словно его разбудили. – Ты сказала Гитлер, милая? – Я кожей чувствовала, что все взгляды устремлены на меня. Только герр Тишлер из соображений тактичности изучал свою сигару.
– Самое неприятное заключается в том, что гарантировать ничего нельзя, – здраво рассудил Стивен Бузецки. – Если бы семьдесят лет назад Гитлера застрелили, на его место пришел бы другой, но это отнюдь не значит, что события развивались бы по‑иному. Все зависит от того, что полагать более важным: роль личности или роль общественных сил. По‑моему, так. – Он пожал плечами.
– Очень хочу надеяться, что мое мнение ошибочно. – Я смягчила тон. – Возможно, так оно и есть. Но в настоящее время Россия наводит именно на такие мысли.
– Гитлер был сильной личностью, – отметил М. М. Абилла.
– Да, у него вагоны для скота ходили строго по расписанию, – согласилась я.
– Он определенно был злым гением, – провозгласил принц, – но ведь Германия находилась в плачевном положении, когда он пришел к власти, верно? – Сувиндер Дзунг устремил взгляд на герра Тишлера, словно ища поддержки, но был проигнорирован.
– О да, – не выдержала я. – Зато она оказалась в куда более завидном положении после того, как по ней прошлась сотня красноармейских дивизий, а с неба обрушились тысячи бомб.
– Ну, в каком‑то… – начал Стивен Бузецки.
– Неужели вы всерьез убеждены, миз Тэлман, – перебил его Хесус Бесерреа, повысив голос, – что нам следует заняться отстрелом политиков?
– Нет, – отрезала я, глядя на Хейзлтона. Мне было известно, что он уже многие годы извлекает немалую прибыль и для себя, и для «Бизнеса» в Центральной и Южной Америке. – Я убеждена, что у нас даже мысли такой не должно возникать.
– А если она вдруг возникнет, – с ледяной улыбкой сказал Хейзлтон, – мы ее тут же прогоним, потому что иначе мы станем бандитами, вы согласны, миз Тэлман?
Не было ли это началом травли? Меня явно провоцировали и дальше копать себе яму.
– Мы станем такими, как все. – Я посмотрела на дядю Фредди, который негодующе мигал из‑под облачка седых волос– Но в процентном соотношении, как выразился мистер Ферриндональд, головной боли нам, возможно, достанется меньше, чем всем остальным.
– Головная боль тоже бывает на пользу, – вставил Пуденхаут.
– Все относительно, – сказала я. – С точки зрения эволюции, лучше залечить рану и набраться сил, чем ходить на охоту с разбитой головой. Но это…
– Но это вопрос дисциплины, так ведь? – подхватил Пуденхаут.
– В каком смысле?
– Разбитая голова послужит уроком.
– В каком‑то одном отношении. Но ведь есть и другие аспекты.
– Бывает, что других аспектов нет.
– Неужели? – Я расширила глаза. – Кто бы мог подумать.
– Возьмем, к примеру, ребенка, – терпеливо объяснил он. – Его можно долго убеждать – и ничего не добиться, а можно дать ему хорошего шлепка – и все станет на свои места. Так обстоит дело в семье, в школе… везде, где одна сторона лучше знает, что пойдет на пользу другой.
– Понятно, мистер Пуденхаут, – сказала я. – А вы бьете другую сторону? Я хочу сказать, вы бьете своих детей?
– Я их не бью, – развеселился Пуденхаут, – но иногда шлепаю. – Он обвел взглядом присутствующих. – В каждой семье непослушным достается на орехи, верно?
– А вас в детстве били, Адриан?
– И частенько, – ухмыльнулся он. – В школе. – Он' снова обвел взглядом остальных, но на этот раз слегка опустил голову, словно исподволь гордясь этим подтверждением своего храброго отрочества. – Мне это пошло только на пользу.
– Боже праведный, – ужаснулась я, – надо понимать, вы и в противном случае были бы таким же, как теперь?
– Насколько мне помнится, у вас ведь нет детей, Кейт? – спросил он.
– Да, это правда, – подвердила я.
– Значит, не вам…
– Значит, не мне об этом судить, так? – легко подхватила я. – Однако я очень хорошо помню свое собственное детство.
– По‑моему, нам всем еще нужно учиться думать, – как бы невзначай вмешался Стивен Бузецки, вжимая сигару в пепельницу из оникса. – Вот пусть меня кто‑нибудь научит думать, что от рулетки один вред. – Он с улыбкой поглядел в сторону дяди Фредди, который совсем пал духом. – Сэр, ваше казино уже открыто?
– Казино! – встрепенулся дядя Фредди, расправляя плечи. – Отличная мысль!
– Возьми меня, Стивен.
– Это будет нечестно, Кейт.
– Тогда давай я тебя. Тебе ничего не придется делать. Я сама обо всем позабочусь. Это будет сказка, мечта. Ты сделаешь вид, будто между нами ничего не было.
– Это тоже будет нечестно.
– Все будет честно. Абсолютно честно. Поверь мне, это будет самый честный, самый приятный, самый блаженный миг нашей жизни. Я это знаю. Знаю наверняка. Чувствую нутром. Верь мне. Просто скажи «да» – и все.
– Кейт, я дал обещание. Принес клятву перед алтарем.
– Ну и что? Все приносят эту клятву. Ее можно забыть.
– Да, многие погуливают на стороне.
– Все без исключения.
– Ничего подобного.
– Мужчины – все.
– Нет, не все.
– Из моих знакомых – все. Кроме тех, кто домогается меня.
– Причина в тебе. Ты притягиваешь как магнит.
– Всех, кроме тебя.
– Нет, меня тоже.
– Но ты не поддаешься.
– К сожалению.
Мы стояли в потемках у каменной стены на краю длинного отражающего озера; замок был у нас за спиной. В тот вечер дядя Фредди впервые опробовал недавно восстановленное факельно‑газовое освещение; Сувиндеру Дзунгу доверили зажечь пламя, и в честь этого события, к нескрываемой радости принца, была открыта небольшая мемориальная доска. Газ бурлил и булькал, издавая уморительные звуки, словно в каждом из сотни водоемов кто‑то громко пукал. Вверх рвались языки пламени из отдельно стоящих факелов, укрепленных на широком обсидиановом основании. Уходя на полтора километра вдаль, огни сплетались желтыми гроздьями, становились все меньше и наконец превращались в крошечные стежки, прострочившие ночь.
Если внимательно приглядеться, можно было различить и маленькие голубые конусы сигнальных огоньков, которые с шипеньем вырывались из тонких медных патрубков, торчавших из воды в центре каждого темно‑бурлящего источника пламени.
Я успела сделать пару ставок в казино (сейчас я тоже делала ставку, правда, без особой надежды на выигрыш). Успела побеседовать с гостями, даже кое‑как помирилась с Адрианом Пуденхаутом; успела вежливо, но твердо отказать Сувиндеру Дзунгу, когда он пытался заманить меня в свои апартаменты; успела вместе со всеми постоять на террасе и полюбоваться фейерверком, расцветившим ночное небо над долиной; при этом мне приходилось время от времени стряхивать усеянную перстнями правую руку принца, который пристроился рядом и пытался оглаживать мой зад. В замке тем временем можно было побаловаться наркотиками или посмотреть живое секс‑шоу, которое по желанию зрителей вполне могло перерасти в оргию.
Я успела перекинуться парой слов с поэтом и сопрано, успела ощутить себя неприлично желторотой рядом со стареющим рок‑певцом, по которому в юности сходила с ума, успела ответить на любезности американского дирижера и оксфордского профессора. Я проявила внимание к Колину Уокеру, который стоял этаким мускулисто‑бронзовым памятником Армани за спиной у Хейзлтона, игравшего в «блэк‑джек», и спросила, как ему нравится в Британии. Он ответил, негромко и сдержанно, что, мол, только вчера прилетел, но пока все идет хорошо, спасибо, мэм.
Я успела потрястись под рейв‑музыку (если ничего не путаю) с молодыми сотрудниками и гостями в одном из малых танцевальных залов, а потом более чинно потопталась под мелодии сороковых‑пятидесятых годов с руководством высшего звена в главном зале, где играл биг‑бэнд. Сувиндер Дзунг, стремительный и неотразимый, сделал со мной пару кругов с обводками и наклонами, хотя к тому времени его вниманием, слава богу, начали завладевать две гибкие красотки, блондинка и рыжая, которых, как легкую кавалерию, определенно бросил в бой дядя Фредди, чтобы облегчить мою участь.
Именно в этом зале я наконец‑то разыскала Стивена Бузецки, уговорила пригласить меня на танец, а потом сама направила его к дверям, на свежий ночной воздух, и, наконец, на террасу, откуда мы в очередной раз полюбовались факелами на отражающем озере. Я сбросила туфли и отдала их Стивену, когда мы шли по траве.
В парке было свежо, и моя черная с синевой обновка от Версаче, короткая и открытая, не давала никакой защиты от холода; под этим предлогом я обняла Стивена, так что ему волей‑неволей пришлось, в свою очередь, обнять меня и накинуть мне на плечи пиджак, хранивший его запах. Из карманов торчали мои туфли.
– Стивен, ты богатый, красивый и добрый мужик, но жизнь так коротка, черт побери. Что тебя не устраивает? – Сжав кулак, я легонько ткнула его в грудь. – Я? Неужели я такая страшная? Или старая? В этом, наверно, вся загвоздка, да? Я для тебя слишком стара.
Тускло‑желтые отблески пламени, с гудением рвущегося на свободу, освещали его лицо, на котором заиграла усмешка:
– Кейт, мы это уже проходили. Ты одна из самых красивых и привлекательных женщин, которых мне посчастливилось видеть.
По‑детски прильнув к его груди, я покрепче стиснула объятия, а сама умилилась и обрадовалась этой вынужденной и неприкрытой лжи.
– Значит, мой возраст тут ни при чем, – прошептала я ему в грудь.
Он рассмеялся:
– Ты ведь моложе меня, а на вид тебе не дашь даже твоих лет. Довольна?
– Да. Нет. – Отстранившись, я заглянула ему в глаза. – Что дальше? Как ты относишься к женщинам, которые сами проявляют инициативу?
Все это, как он выразился, мы уже проходили, но ситуация напоминала круг в танце, который проходишь снова и снова. Впервые такой разговор возник у нас четыре года назад, и я высказала предположение, что он – гей. Стивен закатил глаза.
Только тогда я поняла всю меру его порядочности. Он закатил глаза – и это само по себе могло показаться нелепой ужимкой, но сколь многое сразу стало явным: что он уже не раз попадал в такое положение; что отвергнутые, сбитые с толку женщины в порыве уязвленного самолюбия не раз называли его «голубым»; что его уже мутило от этого подозрения.
Мне открылось, что настолько сдержанно он вел себя не со мной одной, но и со многими другими женщинами, если не со всеми. Ему не свойственно было ломаться или мучить других – он просто‑напросто хранил верность своей жене. Вот такая безупречная порядочность. Мы о ней намеренно забываем, правда? Но если он изменит с тобою, то когда‑нибудь изменит и тебе.
Встретить такого человека – все равно что выиграть первый приз, открыть золотую жилу, заключить главную сделку своей жизни… и тут же узнать, что приз уплыл из‑под носа, делянку давно застолбили, а бумаги подписал кто‑то другой.
Мы с подругами не раз возвращались к этой теме. Дожив до определенного возраста, вдруг замечаешь, что стоящие кандидаты давно разобраны. Но чтобы разобраться, кто чего стоил, необходимо дожить до определенного возраста. И что прикажете делать? Наверно, выходить замуж как можно раньше и надеяться на лучшее. Или дожидаться, пока появятся разведенные, и выбирать из числа обманутых, а не изменников. Или снизить планку. Или поставить перед собой другие жизненные цели, для достижения которых надо быть самостоятельной личностью, а не половинкой супружеской пары. Вообще говоря, я считала, что мне больше всего подходит именно такой путь, – пока не встретила Стивена.
– Если женщина сама проявляет инициативу – это только лестно.
– Но ты на это не поддаешься.
– Что я могу тебе ответить? Я зануда‑однолюб.
(На самом деле это, конечно, означало – поскольку он был абсолютно честен, далеко не глуп и осторожен в ответах, – что когда‑то, всего лишь однажды, он преступил черту и теперь знал, что почем; от этой мысли я еще больше расстроилась, потому что согрешил он не со мной, так что я потерпела фиаско не один раз, а целых два.)
– Все это делают, Стивен.
– Послушай, Кейт, разве это довод? И потом, я – не все.
– Но ты упускаешь такую возможность. Подвернулся удобный случай. А ты… упускаешь такую возможность, – беспомощно повторила я.
– Да ведь это не коммерция, Кейт.
– Ошибаешься! В жизни только и есть, что сделки, опции, фьючерсы. Брак – это сделка. Так было во все времена. Я предлагаю тебе сделку, от которой мы оба выиграем и ничего не потеряем: чистая прибыль, полное удовлетворение обеих сторон; отказываться от такой сделки – просто безумие.
– Я потеряю душевное равновесие, Кейт. Меня совесть замучит. Придется обо всем рассказать Эм.
– Ты спятил? Зачем рассказывать?
– А вдруг она как‑то узнает. Подаст на развод, заберет ребятишек…
– Она никогда не узнает. Тебе же никто не предлагает бросить ее и детей; я просто хочу взять то, что ты можешь дать. Что угодно. Пусть это будет близость на долгие годы, на одну ночь, на один раз. Что угодно.
– Не могу, Кейт.
– Ты ведь ее не любишь.
– Это не так.
– Нет, так. Ты к ней просто привык.
– Ну, это как посмотреть. Возможно, любовная страсть со временем сменяется привычкой.
– Совсем не обязательно. Как можно быть таким… решительным и честолюбивым в бизнесе и таким робким в жизни? Зачем довольствоваться малым? Но если уж тебе так хочется сохранить привычку, то хотя бы не лишай себя любви. С другой женщиной. Со мной. Ты этого достоин.
Разомкнув наши объятия, Стивен мягко отстранился, взял меня за руки и в упор посмотрел мне в глаза.
– Даже с тобой, Кейт, я не хочу обсуждать Эм и детей. – Вид у него был смущенный. – Как ты не понимаешь? То, что происходит сейчас, для меня равносильно измене; я чувствую свою вину уже оттого, что веду с тобой такие разговоры.
– Да ведь ты ничего не теряешь!
– Я теряю все. У меня внутри есть такой счетчик, который показывает степень вины. Вот сейчас у него только дрогнула стрелка, но мне уже неприятно. Если я лягу с тобой в постель, он просто сорвется с катушек.
Представив себе такую картину, я закрыла глаза и снова зарылась лицом в его грудь:
– Поверь, Стивен, не только он сорвется с катушек.
С тихим смехом он снова меня оттолкнул. Никогда бы не подумала, что отталкивать можно ласково, но у него это получилось.
– Нет, Кейт, не могу – и все тут, – произнес он без улыбки, вроде как поставив печать.
Мы достигли промежуточного финиша, но не сошли с дистанции. Можно было бы на этом не останавливаться, но я рисковала его разозлить.
– Встроенный счетчик. – Я покачала головой. – Ну и ну.
– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.
– Понимаю, – вздохнула я. – Надо думать, понимаю.
Он поежился – ему было неуютно без пиджака, в одной белой рубашке.
– Холодает, чувствуешь?
– Чувствую. Давай вернемся.
– Мне хотелось искупаться перед сном.
– Не возражаешь, если я на тебя посмотрю с бортика?
– Нисколько.
Своими размерами бассейн в Блискрэге лишь немногим уступал олимпийскому. Он находился глубоко под землей, среди путаницы коридоров, и найти его можно было разве что по запаху. Мы со Стивеном под руку шли по мягким коврам. В бассейне было темно, и нам пришлось обшаривать стены в поисках выключателей. Свет вспыхнул не только на потолке, но и под гладью воды. Стены были расписаны панорамными изображениями идиллических сцен на фоне сельской местности, менее холмистой, нежели Блискрэг; через каждые несколько метров роспись заслоняли белые дорические колонны. Вдоль стен во множестве стояли столики, стулья, шезлонги и вазоны с пальмами, под ногами зеленела искусственная трава, а где‑то вдалеке виднелась стойка бара. Голубой сводчатый потолок украшали пышные белые облачка.
Стивен скрылся в раздевалке, а я остановилась над синей водной гладью. До нашего прихода бассейн не пустовал: на кафельном полу остались мокрые пятна, кое‑где валялись полотенца и купальные принадлежности, а на столиках поблескивали ведерки для льда в окружении небьющихся бокалов для шампанского, поставленных на столешницы или брошенных в искусственную траву. Сейчас, когда все ушли, тут царила тишина; воду не тревожила даже малейшая рябь, поскольку рециркуляционные насосы были выключены.
Я посмотрела на часы. Они показывали четверть шестого. В мои планы не входило оставаться на ногах до такого времени. Ну что поделаешь.
Стивен появился в просторных купальных шортах, сверкнул улыбкой в мою сторону и нырнул в бассейн. Нырял он классно: брызг почти не было, голубизну дорожки нарушила только мелкая рябь, да еще одна‑единственная ленивая волна покатилась от того места, где он скрылся под водой. Я неотрывно следила, как его высокая, загорелая фигура скользит на фоне лазурного кафельного дна. Вскоре он вынырнул на поверхность, тряхнул головой и легко поплыл кролем, мощно разрезая воду.
Присев у бортика, я подтянула к себе одно колено, опустила на него подбородок и просто смотрела. Стивен отмахал двенадцать дорожек, а потом, наперерез волнам, подплыл ко мне и уперся локтями в желоб на внутренней стороне кромки.
– Ну как? – спросила я.
– Отлично. Правда, бассейн медленный.
– Медленный? В каком смысле? Напустили тяжелой воды?
– Нет, просто здесь ни к чему эта стенка, – объяснил он, похлопав по кафельным плиткам над желобом. – От нее отражаются волны, с которыми приходится бороться. В современных бассейнах стенок нет, там вода доходит до пола и стекает в зарешеченные люки.
Я задумалась. Конечно, он был прав.
– Энергия волн в значительной степени нейтрализуется, – продолжал он. – Поверхность остается гладкой. Вот тогда получается быстрый бассейн.
– Ясно.
Он бросил на меня недоуменный взгляд:
– По‑твоему, в тяжелой воде можно плавать?
– В «аш‑два о‑два»? Почему бы и нет? Бойко, как буек.
– Так‑так. Ну ладно, пора закругляться.
– Я тебя подожду.
Он подплыл к хромированным ступеням, одним точным, плавным движением подтянулся на поручнях и скрылся в раздевалке, оставив на полу дорожку мокрых следов.
Под гул кондиционера я разглядывала блики, которые вода бросала на потолок и стены. Длинные, ломкие золотые лучи играли на обманном небосводе и на белых рифленых боках колонн. Шорох волн заставил меня вспомнить безмятежную тишину, которая встретила нас в этом месте.
Каждый всплеск, каждый гребешок водной ряби, каждый пляшущий блик в фальшивом небе с пышными облаками был вызван к жизни его присутствием, его плотью. Его мускулы, приводившие в движение форму, тяжесть и всю поверхность его тела, оставили отпечаток своей красоты и мощи на дорожках бассейна, направили бег света в нарисованные облака и небеса. Я подалась вперед и опустила руку в воду, чтобы ощутить, как легкая, трепетная зыбь, подобная биению неверного сердца, ласкает мою раскрытую ладонь.
Поверхность воды мало‑помалу разгладилась, волны улеглись. Танец лучей сделался ленивым и плавным, как течение реки в низине у моря. Над ухом жужжал кондиционер.
– Идем? – спросил Стивен. Я подняла на него взгляд.
Невесть откуда возникло желание сказать, чтобы он возвращался без меня, а самой остаться в одиночестве и смотреть, как вода убаюкивает себя под это тихое жужжание, но улыбка на усталом веснушчатом лице была такой теплой и открытой, что я не смогла противиться. Он протянул руку, чтобы помочь мне встать, мы выключили свет и вернулись в жилые покои замка.
Дойдя со мной до дверей моей спальни, он легко поцеловал меня в щеку и пожелал спокойного сна, который не заставил себя долго ждать.
– Ммм… Да?.. Алло!
– Катрин?
– Ох… Слушаю. Да. Кто говорит?
– Я… это я. Я.
– Принц? Сувиндер?
– Точно. Катрин.
– Сувиндер, сейчас очень поздно.
– А… ничего подобного.
– Что?
– Не согласен… не согласен, Катрин. Сейчас не поздно, нет‑нет.
– Принц, сейчас… подождите… Сейчас половина седьмого утра.
– Вот именно! Я прав.
– Сувиндер, за окном тьма‑тьмущая. Я легла час назад и не собиралась просыпаться еще часов пять‑шесть. Для меня сейчас глубокая ночь. Если у вас ничего срочного…
– Катрин.
– Что, Сувиндер?
– Катрин.
– …Ну?
– Катрин.
– Принц, вы совершенно пьяны.
– Это так, Катрин. Я сильно пьян, но это от горя.
– В чем же причина, Сувиндер?
– Я тебе изменил.
– В каком смысле?
– Эти две красотки. Они меня сорва… совратили.
– Вас?
– Катрин, я распутник.
– Не вы один. Я за вас очень рада, принц. Надеюсь, эти дамочки вас полностью ублажили, и вы тоже не ударили в грязь лицом. Успокойтесь. Вы при всем желании не способны мне изменить: я вам не жена и не подруга. Мы не давали никаких обещаний, поэтому об измене и речи нет. Понимаете?
– Я тебе давал.
– В каком смысле?
– Давал обещание, Катрин.
– Не знаю, Сувиндер. Наверно, вы меня с кем‑то путаете.
– Нет. Я обещал не словами, а сердцем, Катрин.
– Неужели? Лестно такое слышать, Сувиндер, но пусть это вас не останавливает. Я все прощаю, договорились? Отпускаю вам все прошлые и будущие грехи, идет? Живите в свое удовольствие, я слова не скажу. Буду только счастлива.
– Катрин.
– Да.
– Катрин.
– Ну что еще, Сувиндер?
– …я могу надеяться?
– На что?
–На то… на то, что когда‑нибудь ты смягчишься.
– Уже. Я уже смягчилась, Сувиндер. Целиком и полностью. Я к вам хорошо отношусь. Надеюсь, мы останемся друзьями.
– Нет, я не о том.
– Естественно.
– Ты позволишь мне надеяться, Катрин?
– Принц…
– Позволишь, Катрин?
– Сувиндер…
– Скажи, что для меня не все потеряно, Катрин.
– Сувиндер, я к вам хорошо отношусь и действительно искренне польщена тем, что…
– Всегда женщины говорят одно и то же! «Польщена», «хорошо отношусь», а потом вдруг – «но». Не одно, так другое. «Но я замужем». «Но ты слишком стар». «Но твоя мать меня проклянет». «Но я слишком молода». «Но я на самом деле не девушка».
– В каком смысле?
– …я думал, ты не такая, Катрин. Я думал, у тебя не будет «но». А вышло как обычно. Это несправедливо, Катрин. Несправедливо. Это гордыня, или расизм, или… или… неравенство.
– Принц, я вас умоляю. В последние дни я страшно не высыпаюсь. Мне необходим пол‑тоценный отдых.
– А я так тебя огорчил.
– Сувиндер, умоляю.
– Я тебя огорчил. Слышу по голосу. Ты больше не станешь такое терпеть, я угадал?
– Сувиндер, прошу, не мешайте мне спать. Давайте на время… прервемся, хорошо? Поговорим утром. Утро вечера мудренее. Нам обоим необходимо выспаться.
– Я иду к тебе.
– Нет, Сувиндер.
– Скажи, в какой ты спальне, прошу тебя, Катрин.
– Это исключено, Сувиндер.
– Умоляю.
– Нет.
– Я же мужчина, Катрин.
– В каком смысле? Вообще говоря, я это заметила, Сувиндер.
– Мужчине вредно… Что такое? Ты вздыхаешь, Катрин?
– Принц, не хочу вас обидеть, но мне в самом деле необходимо выспаться, поэтому прошу: скажите «спокойной ночи» и дайте мне отдохнуть. Ну пожалуйста: «спокойной ночи».
– Ладно. Я исчезаю… Но, Катрин…
– Слушаю.
– Я буду надеяться.
– Вот и славно.
– Это серьезно.
– А как же иначе?
– Иначе нельзя. Я серьезно.
– Ну, честь вам и хвала.
– Да. Хорошо. Доброй ночи, Катрин. Доброй ночи, Сувиндер.

Глава 4

Настало время рассказать, как работает наша компания. Во‑первых – это необходимо уяснить, – мы до некоторой степени придерживаемся демократической процедуры. Попросту говоря, руководство выбираем голосованием. Но об этом позже.
Во‑вторых, мы неукоснительно требуем, чтобы сотрудники, стремящиеся перешагнуть определенный уровень, отказались от прежних религиозных убеждений. На практике это означает, что руководитель, достигший того ранга, что раньше назывался у нас «magistratus», потом «мастер», а теперь – «Шестой уровень», должен поклясться в отказе от веры.
Мы не препятствуем посещению храма или молельного дома, не настаиваем, чтобы человек перестал молиться, будь то на людях или в одиночестве, и даже не предлагаем ему прекратить финансовую поддержку религиозных организаций (хотя какие‑то шаги в этих направлениях ожидаются и приветствуются); мы, конечно же, не требуем, чтобы он освободил от веры свой разум (или, если угодно, душу). Все, что требуется, – поклясться в отказе от веры. Такой акции достаточно, чтобы отсечь ярых фанатиков: это поразительные в своем роде личности, если кому по вкусу их образ действий, но они лучше сгорят заживо, чем перейдут хотя бы в другую конфессию той же самой церкви.
В‑третьих, у нас практикуется полная финансовая прозрачность: любое должностное лицо может ознакомиться со счетами любого другого. Разумеется, за последние годы, с внедрением компьютеров и электронной почты, для этого появилось гораздо больше технических возможностей, но в принципе такой порядок существует с первого века новой эры. В результате у нас нет коррупции; если она и проявляется, то в ничтожных размерах.
Оборотная сторона этого достижения – трудоемкость. Она не давала нам покоя во все времена: когда людям приходилось вскрывать для проверки ящики, забитые восковыми табличками, когда приходилось разворачивать свитки папируса, когда приходилось отстегивать прикованные цепями конторские книги, когда приходилось заказывать из хранилищ старинные гроссбухи, когда приходилось изучать микрофиши, и даже в наши дни, когда весь учет компьютеризирован; в течение двух тысячелетий каждое техническое новшество, которое, думалось, вот‑вот облегчит процесс, очень скоро с неизбежностью влекло за собой новые усложнения расчетов и систем.
Стремясь к снижению затрат труда и времени, мы в порядке эксперимента неоднократно отменяли эту практику на определенный срок в определенном месте, чтобы немедленно от нее отказаться при положительном исходе таких опытов, но раз за разом убеждались, что ее преимущества перевешивают любые затраты.
Лазейки для коррупции все же остаются; видимо, с этим ничего не поделаешь. Компания всегда опасалась, что кто‑то из сотрудников будет годами перекачивать незаметные суммы с ее счетов, а затем использовать эти накопления как первоначальный капитал для совершения сделок вне «Бизнеса», что само по себе не возбраняется, но становится возможным только благодаря доверию, осведомленности и контактам, приобретенным в результате корпоративной принадлежности и крепнущим до такой степени, что в какой‑то момент они начинают искажать соотношение между предполагаемой и реальной пользой от данного сотрудника.
Действительно, отдельные субъекты решаются на такое мошенничество, но, как правило, жуликов ловят за руку; ведь если они не зарывают свои барыши в землю, то непременно начинают как‑то их тратить, но когда должностное лицо живет не по средствам (которые легко поддаются проверке), это дает основание заподозрить обманный ход. Если кто‑то, продолжая жить весьма скромно, долгие годы создает крупный денежный фонд вне нашего поля зрения, а потом, воспользовавшись правом ухода на пенсию по выслуге лет, отправляется с кругленькой суммой на собственный остров в Карибском море, мы тоже можем позволить себе обманный ход, чтобы вернуть средства, которые считаем своими. Мы – не мафия и, насколько мне известно, никому не подкладываем бомбы, но поверьте, можно добиться очень многого, имея свой швейцарский банк и большое число благодарных клиентов, которые помнят истории многовековой давности. Впрочем, в этом нет ничего удивительного.
Но несмотря ни на что, систему можно обвести вокруг пальца, причем по‑крупному. В конце XIX века некто мсье Куффабль, один из руководителей высшего звена во Франции, сколотил солидное состояние на парижской фондовой бирже, о чем нам стало известно только после его смерти. Все эти средства, до единого сантима, он вкладывал в полотна старых мастеров голландской школы, которые свозил в тайное хранилище, оборудованное под его замком на берегу Луары. Вот вам, кстати, пример того, как люди в полном смысле слова зарывают барыши в землю.
Мы так и не добрались до этих картин, хотя заручились услугами компетентных адвокатов и помощью вдовы (чета была бездетной; мсье Куффабль оставил подпольную коллекцию своей даме сердца). Теперь подобного рода мошенничество зовется у нас «куффаблированием». Итак, наша корпорация делает все возможное, чтобы не подвергнуться куффаблированию.
Как правило, мы остаемся при своих. В «Бизнесе» легально заработанные средства никогда не остаются в единоличном распоряжении сотрудника; у нас особо оговаривается, что никто не вправе завещать свои накопления детям или любым другим лицам, не принадлежащим к нашей корпорации. Чем выше положение руководителя, тем больший процент доходов он возвращает фирме в виде ценных бумаг и отчислений в пенсионный, премиальный, командировочный и другие фонды.
Это обычное дело: многие фирмы облегчают своей верхушке бремя налогов, предоставляя (в неограниченное пользование) официальным лицам персональные автомобили, роскошные квартиры, особняки, яхты и воздушный транспорт. Бывает, что реактивный самолет «лир» числится на балансе компании, а по сути дела находится в распоряжении какого‑нибудь начальника, который может летать куда душе угодно: хоть в магазин за покупками, хоть на поле для гольфа. Аналогичным образом фирма может оплачивать ложу в опере или на стадионе, занятия парусным спортом, членство в загородном клубе.
Так же поступаем и мы, только с еще большим размахом.
Но в отличие от других компаний у нас имущество, номинально принадлежащее конкретным официальным лицам, не является их безраздельной собственностью. Его может купить только сотрудник «Бизнеса», не превышая, однако, жестких лимитов, установленных для конкретного иерархического уровня.
Вследствие этого внутри нашей фирмы почти невозможно создать династию; даже самый заботливый отец не вправе по собственному усмотрению передавать свои деньги и кресло любимому чаду. Отец может обеспечить сыну безбедное, по меркам большинства, существование, может посодействовать его продвижению по служебной лестнице, но не имеет права делать своего отпрыска таким же богатым, как он сам, или же вводить его в высшие эшелоны управления.
Руководителей в целом вполне устраивает такая система; верхней ступени достигают, главным образом, те, кто не помышляет о семейственности и незаслуженных привилегиях, считая залогом успеха трудолюбие и интеллект. Такое отношение еще более наглядно проявляется за пределами «Бизнеса», когда многие богатые и влиятельные отцы, полновластные главы своих компаний, завещают собственному потомству лишь минимальное содержание, но не для того чтобы кого‑то наказать (менее всего – своих прямых наследников), а исключительно для того, чтобы их дети не обленились и твердо усвоили: в жизни преуспевает не столько тот, кому повезло родиться в богатой семье, сколько тот, кто проявил должные способности.
Естественно, в тех случаях, когда сотрудник имеет изобретения или патенты, дело обстоит иначе. Взять хотя бы дядю Фредди (Второй уровень с правом совещательного голоса). Он бы, может, не поднялся выше Пятого, а то и Шестого уровня, если бы не изобрел чилпу. Чилпа – это специальный термин (придуманный опять же дядей Фредди, которого немного задевает, что это название не вошло в обиход) для обозначения крошечных контейнеров с белесой жидкостью, которая заменяет молоко в турклассе авиакомпаний, на бензоколонках, в кафе и буфетах второразрядных гостиниц.
Первоначально вместо них использовались отвратительные горшочки с алюминиевой крышкой, которую приходилось отдирать двумя руками; при этом, как ни старайся, половина непременно выплескивалась тебе на костюм. Дядя Фредди предложил более современную разновидность, которая легко вскрывается одной рукой. Эта вещица – из числа тех, при виде которых удивляешься: почему же такое раньше никому не приходило в голову? Или: почему я сам до этого не додумался?.. Ну а дядя Фредди взял и додумался.
Чилпа и в самом деле крошечный предмет, но ежегодно их производятся миллиарды; пустячная прибыль от единицы такой продукции вскоре позволяет сколотить очень и очень весомое состояние; дядя Фредди запатентовал свое детище и теперь получает баснословную прибыль; его продвижение на Второй уровень не имело денежного выражения и говорило лишь о признании его заслуг в «Бизнесе». Подобные случаи не вполне вписываются в нашу систему, но у нас находится место и для таких, как дядя Фредди. Конечно, «Бизнесу» было бы предпочтительнее распоряжаться авторскими свидетельствами на корпоративных началах: нам принадлежит ряд весьма прибыльных патентов, и еще некоторое количество, как мы осторожно надеемся, в перспективе тоже перейдет к нам.
Для примера можно привести Инкан™. Это тюбик из алюминия, пластика или просто вощеной бумаги, предназначенный для введения в носоглотку стандартных доз мельчайшего порошка. Изделие зарегистрировано во всех крупных патентных бюро земного шара в качестве предмета, облегчающего употребление нюхательного табака и медикаментов, вводимых через нос, но у сведущего человека не возникает иллюзий по поводу истинного назначения этой штуковины, да и у самих нас и в мыслях не было, чтобы ее использовали для таких рутинных целей.
Это устройство для хранения и употребления кокаина, ждущее того часа, когда порошок будет легализован. Покупаешь в любом киоске коробочку Инкан™, размером не более пачки дамских сигарет (к тому времени, когда такое станет возможным, торговля простыми табачными изделиями, вполне вероятно, будет признана нелегальной), достаешь тюбик, срываешь ярлычок, пых‑пых – и порядок! Не надо ни отмерять продукт, ни разбодяживать, ни даже прокладывать эти дурацкие дорожки на карманном зеркальце или на крышке унитаза – разве что кого‑то привлекает сам процесс.
Мне довелось испытывать это приспособление в Майами, где размещается наша лаборатория. Срабатывает безотказно. (И, что для нас самое главное, срабатывает только один раз; перезарядить его под силу лишь высококлассному микроэлектронщику). Тюбики из алюминия, гладкие и даже сексуальные, будут товаром высшего сорта. Снаружи они напоминают гильзу от ружейной пули. В качестве эксклюзивных, подарочных вариантов можно выпускать изделия в позолоченном корпусе. Тюбики из пластика – товар более массовый, так сказать, рабоче‑крестьянский. Тюбики из вощеной бумаги, легко перегнивающей в почве, предназначены для тех, кому небезразлично состояние окружающей среды.
На Инкан™ мы возлагаем большие надежды.
Однако вернемся к теме коррупции, рэкета, подкупа и других привычных деловых практик. При том, что наша компания всегда терпимо относилась к «преступлениям», не связанным с человеческими жертвами – сюда относятся проституция, сквернословие, наркомания, членство в профсоюзе, половые связи и/или деторождение вне брака, гомосексуализм и так далее, – все общества, в которых нам приходится жить и вести дела, обычно проповедуют иные принципы, поэтому бывают случаи, когда нам не обойтись без секретности и шантажа.
Но в первую очередь мы прагматики. Мы боремся с коррупцией не потому, что она воплощенное зло, а потому, что она наносит вред механизму бизнеса, словно короткое замыкание, словно паразит на теле корпорации. Наша цель – свести это злоупотребление до терпимого уровня, а не искоренить его раз и навсегда: для этого понадобился бы такой беспощадный карательный режим, который способен пресечь гибкость и адаптивность любой организации и задушить всякую инициативу куда более жестоко, чем всеобщая коррупция. Как бы то ни было, уровень внутренней коррупции, который считается у нас приемлемым, остается, благодаря правилу финансовой прозрачности, просто ничтожным по сравнению с тем, что творится в рядах наших партнеров; мы гордимся, что в любой сделке или операции почти всегда оказываемся самой честной и принципиальной стороной.
Нас не смущают контакты с коррумпированными режимами и отдельными лицами – лишь бы цифры складывались к нашей выгоде. Во многих обществах некоторая доля того, что на Западе называют коррупцией, считается отнюдь не предосудительной, вполне приемлемой в деловых отношениях, и мы с готовностью, желанием и легкостью приспосабливаемся к местным обычаям. (Разумеется, на Западе дело обстоит точно так же. Хотя и осуждается. Или, скорее, не афишируется.)
В этом отношении мы, конечно, не отличаемся от других компаний и целых государств. Просто у нас больше опыта и меньше ханжества, поэтому мы опережаем всех остальных. Век живи – век учись, хотя бы и коррупции. На нашем знамени можно начертать: «Коррупция нам не страшна».
Посторонних более всего поражает наше правило выбирать непосредственных руководителей простым голосованием. Конторские служащие и фабричные рабочие с трудом представляют себе такую практику и считают ее блажью, а управленческий персонал реагирует с недоверчивым возмущением: какой от этого прок?
Прок от этого, скажу я вам, велик, потому что люди вообще‑то не дураки, а мы к тому же стараемся брать на работу тех, кто соображает лучше других. Прок от этого велик еще и потому, что мы хотим и умеем видеть долгосрочную перспективу, а также потому, что мало кто из наших клиентов и партнеров придерживается этого правила.
По нашей просьбе несколько престижных университетов и экономических колледжей провели серию дорогостоящих, но не опубликованных исследований, которые подтверждают наше убеждение в том, что выборы руководства гарантируют возможность творческого и материального роста максимальному числу одаренных, толковых сотрудников. Традиционная система управления, при которой руководителей назначают сверху, имеет некоторые преимущества – талантливые могут продвинуться быстрее, перепрыгнув через несколько ступеней служебной лестницы, – но мы твердо уверены, что это не решает наболевших проблем, а, скорее, порождает новые, поскольку в результате создается такая обстановка, когда на каждом иерархическом уровне люди заискивают перед начальством, ставят палки в колеса коллегам, эксплуатируют, подавляют и унижают подчиненных и вообще беззастенчиво преследуют личные цели, вместо того чтобы, как и положено на рабочем месте, заниматься более серьезным и продуктивным делом: добыванием денег для блага всех сослуживцев.
Конечно, наша система не дает возможности разом покончить с интригами и не избавляет от потенциального мошенника, талантливого негодяя или везучего идиота, но она позволяет их выявить, взять под контроль и выставить на улицу, пока они не причинили большого вреда. Заслужить доверие начальника – особенно если он падок на лесть или неравнодушен к сексу – и тем самым добиться повышения по службе сравнительно легко. Заслужить доверие людей, с которыми работаешь бок о бок, и тем самым добиться, чтобы они в случае твоего повышения выполняли твои приказы, гораздо труднее.
Стандартное возражение звучит так: не станут ли служащие голосовать за того, кто будет их меньше напрягать?
В принципе такое может случиться, но тогда пострадает все подразделение, потому что у руля окажется человек‑флюгер; впрочем, администрация всегда сможет кого‑то понизить в должности, кого‑то отправить на пенсию, а то и закрыть целый отдел (самый кровавый вариант), провести реструктуризацию, перераспределить обязанности и рассредоточить штаты.
На практике такого, в общем‑то, не бывает. Люди голосуют за того, кто разбирается в своем деле и пользуется уважением, даже если они предвидят какие‑то непопулярные решения с его стороны; это лучше, чем работать под началом того, кто принимает простые решения или не принимает никаких – и тем самым предает общие интересы.
На целиком принадлежащих нам дочерних предприятиях существуют производственные советы; впрочем, я не вполне представляю, на каком уровне они действуют.
Из сказанного не следует, будто управленческий аппарат не может повлиять на результаты выборов: просто влияние отдельных руководителей, в противоположность стандартной модели, распространяется скорее вверх, нежели вниз. Конечно, начальник может посодействовать карьере подчиненного, подчиненный может в выгодном свете проявить себя перед начальством и извлечь для себя определенную выгоду, но речь идет о том, что ни один человек не примет каких‑либо действий, не заручившись молчаливым согласием тех, кому предстоит испытать на себе результаты этих самых действий.
Так что бунт на корабле, хотелось бы надеяться, нам не угрожает.
Почему же до сих пор вы о нас не слышали?
Мы не стремимся к конспирации; даже простая секретность находится в пределах разумного. Мы себя не рекламируем, но достаточно уверены в своем добром имени, чтобы не бояться возможной огласки.
Самая неблаговидная причина нашей относительной безвестности заключается в том, что вследствие нашей финансовой прозрачности и внутренней демократии, вкупе с отказом от традиционного права наследования по семейной линии, мировые средства массовой информации, в основном принадлежащие лицам, которым ненавистен каждый из наших принципов, предпочитают освещать нашу деятельность возможно более скудно.
Другая причина состоит в том, что у нас больше совместных предприятий, нежели собственных, и мы предоставляем своим партнерам единоличное право фигурировать в прессе. Практически у нас холдинговая компания; в центре наших интересов скорее находятся другие компании, нежели производство товаров или оказание услуг. В каком‑то смысле мы невидимы. Кроме того, у каждого из наших филиалов, которые приобретались на протяжении веков, свое название и свой корпоративный стиль; у нас даже нет единого наименования – разве что «Бизнес», но это весьма обтекаемое, общее и безликое слово, как бы очередная форма невидимости. Подчас нас путают с ЦРУ, но это просто глупо; ЦРУ – Компания с большой буквы. Вдобавок она куда более открыта, чем наша: ни на кольцевой дороге округа Колумбия, ни в каком другом месте нет вывески нашей штаб‑квартиры.
Когда кто‑нибудь – журналист или, чаще, конкурент – все же начинает подбираться к одному из наших предприятий, он обнаруживает, что сведения о владельцах ведут (иногда прямо, иногда чередой поистине византийских завитушек и росчерков, из которых состоит художественная подпись любого опытного финансиста) к одному из тех мест, которые в деловом мире выступают в качестве черных дыр: туда может проваливаться сколько угодно информации, но оттуда не появляется ничего – это Каймановы острова, Лихтенштейн и наша Большая Инагуа.
Впрочем, нельзя сказать, что мы абсолютно невидимы. Время от времени материалы о нас появляются на страницах газет и журналов, иногда наши интересы упоминаются в телепередачах, а также в книгах по бизнесу. Самое смехотворное – это теории заговора. Им посвящены две‑три монографии, а также несколько статей, но подлинным прибежищем тех, кто заносит над нами карающий меч, раньше были компьютерные сети, а теперь стал Интернет.
Нам посвящены десятки сайтов (среди них – ни одного, авторизованного нами). В зависимости от того, на какой из них вы будете ориентироваться, мы предстанем в одной из следующих ипостасей:
а) главная сила, поддерживающая Новый миропорядок (это, видимо, то, что американцы – не ведая в своей благости, что холодная война окончена, что они победили и мир принадлежит им, – превратили в очередной жупел, когда валовой национальный продукт Империи зла, как ее именовал Ронни, стал сопоставим с бюджетом «Дисней Корпорейшн»);
б) экстремистская, зловещая, еще более страшная ветвь всемирного сионистского заговора (попросту говоря,евреи);
в) долгосрочная группа глубокого внедрения, состоящая из проверенных кадров и подготовленная Четвертым Интернационалом для ниспровержения капиталистического строя изнутри за счет покупки большого количества крупных пакетов акций и последующей одновременной их продажи с целью вызвать обвал экономики (это, по‑моему, самая занятная версия);
г) щедро спонсируемая, но малоизвестная секта приверженцев культа Нострадамуса, затеявшая устроить конец финансового света, по стратегическим целям близкая к Международным марксистам (не исключено, что данная группа отважных теоретиков пересмотрит в связи с этим свои позиции, если нам удастся перейти рубеж тысячелетия);
д) воинственное коммерческое крыло Римско‑католической церкви (как будто ей нужен еще кто‑то другой, если уже есть Банко Амбро‑зио и Черные монахи);
е) столь же экстремистская исламская группировка, поклявшаяся превзойти евреев по всем статьям (самая маловероятная версия);
ж) зомбированное охвостье Священной Римской Империи, восставшее из гроба, насквозь прогнившее, но странно могущественное, имеющее целью восстановить европейское господство в Новом Свете, прежде всего в США, путем подрывных международных операций и введения евро (я бы дала первый приз за изобретательность);
з) прикрытие для картеля еврейско‑негритянских финансистов, ставящих своей целью порабощение белой расы (признаюсь, буду благодарна тому, кто меня познакомит с еврейско‑негритянским финансистом, но, наверно, я вращаюсь не в тех кругах… хотя, конечно, в тех самых);
и) заговор инопланетян, направляемый из космического корабля, зарытого в песках пустыни Нью‑Мексико, имеющий своей целью вызвать крах… (можно не продолжать – смотри любой из предыдущих пунктов);
и, наконец,
к) пенсионный фонд Билла Гейтса.
Ну и облом, да еще при всех: ты восстановил подводную факельную линию для ночной посадки, расчистил озеро длиной в милю, лихой пилот стремительно пронесся в изящном гидросамолете над холмами и деревьями, белоснежный «Ил» легко коснулся воды и с шумом поплыл на другой конец озера под оживленные аплодисменты зрителей, сумевших вылезти из постелей до полудня, а твоя паровая катапульта – не далее как вчера гарантированно отлаженная лучшими механиками – не сработала. Вот дьявольщина, да? Но мне, честно говоря, показалось, что пилот, франтоватый иранец, вздохнул с облегчением.
– Черт тебя раздери!
– Ты ни в чем не виноват, дядя Фредди.
– Зараза! Черт тебя раздери! Пастуший посох дяди Фредди единым махом обезглавил два вазона астр и гортензий.
Итак, мы лишились удовольствия посмотреть, как экс‑советский военный гидросамолет будет выстреливаться из катапульты через всю долину в направлении холмов – если внимательно приглядеться, в роще можно было различить воронки, оставшиеся от груженных сталепрокатом самосвалов, которые механики запускали из катапульты, чтобы проверить угол выброса, – но зато обновили электрический автодром.
Когда в тебя со всех сторон врезаются вошедшие в раж любители острых ощущений, не страдающие от похмелья и не обремененные навыками вождения, а ты сидишь скрючившись в аляповато раскрашенной жестянке, похожей на башмак, куда подается двести двадцать вольт, – это не лучший способ восстановить силы после безумной ночи, но я не могла обидеть дядю Фредди, которого совершенно убила неудача с катапультой.
Отв. на: К. У.
Кто что где?
К. Уокер. Обрати внимание.
В чем дело?
Подошла к нему вчера у д.Ф. Сказал, что прилетел накануне (т.е. в четверг). Нестыковка.
Верно; уточняю, как Адриан Джордж засек К. У. Первоначальное сообщение – фальшак (не мое, естественно). А. Дж. видел К. У. по пути в офис, а не внутри. Заметил его в такси на улице. Т. е. в среду. Что скажешь? Наверно, дата – тоже фальшак.
Об этом потом.
Ладно. Веселье в разгаре?
Какое веселье?
Разве ты сей4@с не в Бл‑ге?
Да, тут. Чинный вечер, как всегда, м. пр. А тебя куда занесло?
В Сингапур.
На отдых? Швейцарцам только дай волю – они весь Восток превратят в сплошной Сингапур (не сочти за комплимент).
Понятно. Тебе известно, что здесь запрет на жевательную резинку?
Ага. Наверно, Ли Кван‑Ю сел на комок жвачки и прилип.
Интересно, это у них контрабандный товар?
Осторожно, м. б., такие речи приравнены к уголовщине или мелкому хулиганству.
Да пошли они! Я смеюсь им в лицо за жестокие гонения на чуингам!
Будем надеяться, тебе это сойдет с рук. Не прилипнет.
Юмор понял. Счастливо.
– Кейт.
– Да, дядя Фредди? – После обеда, когда гости Блискрэга еще отходили от излишеств прошлой ночи и готовились к излишествам следующей, дядя Фредди вызвал меня в свой большой и неимоверно захламленный кабинет.
– Жебет Э. Дессу.
– Сочувствую.
– Шутки здесь неуместны, девочка моя. Он – руководитель Первого уровня.
– Знаю. Из Канзаса? Коллекционер танков и прочей военной техники?
– Он самый. О нем как‑то даже в новостях говорили, когда он купил парочку этих… как их… Снарядов каких‑то, что ли.
– Ракеты «скад»?
– Точно.
– Так это был он? А я думала, кто‑то другой – говорили, из Южной Калифорнии.
– Ага. Ну, стало быть, того и поймали, а Жебету сошло с рук. Это больше похоже на истину. Что‑то я запамятовал. – Дядя Ф. смущенно опустил глаза, и в поле его зрения оказался валявшийся на полу длинный, серый, лохматый тюк, в котором я признала волкодава. Зверюга потянулся, зевнул, лязгнул грозными челюстями, да так, что по кабинету прокатилось эхо, после чего, обессилев от такой бурной деятельности, с тяжелым вздохом повалился на пол и снова заснул.
Дядя Фредди раскрыл рот, вроде бы намереваясь заговорить, но тут его внимание привлек какой‑то предмет из числа тех, что лежали на столе. Стол дяди Ф. был погребен под слоем всевозможнейшего мусора, главным образом бумажного, который высился над крышкой на целую ладонь. Из его недр дядя Фредди вытащил длинную, изящную металлическую вещицу в форме буквы "У" и стал вертеть ее в руках с видом крайней сосредоточенности, потом помотал головой, пожал плечами и засунул вещицу на прежнее место.
– Ну, не суть, – сказала я.
– Действительно, не суть. Так вот. Как ты смотришь на то, чтобы навестить старину Жебета?
– Это обязательно?
– А что? Он тебе не нравится?
– Не в том дело, дядя Фредди, просто я его в глаза не видела, хотя молва бежит впереди него. Почему я должна его навещать?
– Да вроде как он сам хотел с тобой встретиться.
– Это хорошо или плохо?
– В каком смысле? Для него или для тебя?
– Для меня, дядя Фредди.
– Ну‑у… скорее, конечно, хорошо. Тебе не вредно будет познакомиться со стариной Жебетом; все начальство его уважает, да еще как! – Дядя Фредди помолчал. – Мозги у него, конечно, набекрень. Кстати, ты же знакома с его… хмм… племянником – или кем он там ему приходится?
– Дуайт?
Немного отвлекусь. Имя «Дуайт» можно произносить особым образом: Ду‑у‑у‑вает, что я и делаю, когда хочу намекнуть, что перспектива встречи с Дуайтом заманчива примерно в такой же степени, как предложение пожевать комок фольги. Вот и на этот раз я не удержалась.
– Дуайт. – Дядя Фредди озадаченно уставился в потолок. – Разве ж это имя, как ты считаешь, Кейт? Правда, этого… Эйзенхауэра тоже так звали, как сейчас помню, но его все называли «Айк», и я всегда путал, где тут уменьшительное, а где – полное.
– По‑моему, имя как имя, дядя Фредди.
– Серьезно?
– Да ты не бери в голову. Это американское имя.
– А, понятно. Буду знать. Так вот, Жебет хочет, чтобы ты с этим парнем побеседовала. – Дядя Фредди нахмурился и пощипал отвислую мочку уха. – С племянником. С Дуайтом. Он ведь пьесы сочиняет или вроде того, да?
– Вроде того.
– Вот о нем и речь. Парень‑то стоящий?
– Как драматург?
– Ну, хотя бы.
– Судя по тому, что я видела, нет. Но, конечно, кому что нравится. Вроде считается, у него талант.
– В каком хотя бы стиле он пишет? В современном, да?
– Конечно – по определению.
– Хм.
– Дядя Фредди, почему мистер Дессу настаивает, чтобы я побеседовала с Дуайтом?
– Хм. Вопрос резонный. Понятия не имею.
– Разве нельзя связаться по электронной почте? По телефону?
На лице дяди Фредди появилось страдальческое выражение; он неловко поерзал в кресле.
– Нет, он требует твоего приезда. Кейт, послушай…– Дядя Ф. наклонился ко мне и поставил локти на стол, вызвав тем самым обвал бумажек, конвертов, старых журналов, газетных вырезок, клочков упаковки и – судя по звуку – минимум одного стакана, до тех пор покоившегося в залежах. Все это рухнуло с глухим стуком и со слабым звоном бьющегося стекла. Дядя Фредди вздохнул, провожая взглядом это хозяйство. – По‑моему, Жебет хочет, чтобы ты этому парню вправила мозги; нужно его отговорить от какой‑то завиральной идеи, но мне сдается, что и сам Жебет не прочь с тобой потолковать. Может, племянник – это только предлог.
– Для чего?
– Понимаешь, в «Бизнесе» Жебет пользуется большим авторитетом среди американцев, начиная с его уровня, ну и заканчивая теми, кто ниже твоего. Знаешь, этакие младотурки, команда трудоголиков; они все думают – извини за откровенность, – что у него из зада солнце светит. Но дело в том, что такие вот ребята, которые развернулись в Штатах, – они же в основном и составляют теперь твой уровень, Кейт. И предыдущий.
– Да, ты прав, дядюшка.
– То‑то и оно. То‑то и оно, – с удовлетворением подтвердил дядя Фредди.
– Между прочим, дядя Фредди, ты не ответил на мой вопрос.
– А в чем был вопрос, девочка моя?
– С какой целью он решил ко мне присмотреться?
– Ах вот ты о чем! С целью твоего продвижения по службе – какие еще могут быть цели! Старина Жебет способен замолвить за тебя словечко, где надо. Я же говорю, молодежь к нему прислушивается. Наверно, ему о тебе рассказывали. Наверно, ты заочно произвела на него впечатление. И молодчина, я считаю.
– Я и так уже на Третьем уровне, дядюшка. Лучше не торопить события и спокойно дожидаться следующего повышения. Думаю, сейчас даже я сама не стала бы голосовать за собственное продвижение на следующую ступень.
– Надо смотреть в будущее, Кейт. – Тут дядя Фредди даже погрозил мне пальцем. – Я всегда говорил: чем раньше о себе заявишь, тем лучше.
– Согласна, – ответила я, приободрившись, но с некоторой осторожностью. – В середине недели его устроит?
– Полагаю, это будет идеально. Я уточню у его референтов.
– Ты все еще в штате Йорк?
– В графстве Йоркшир, – поправила я. На Западном Атлантическом побережье день клонился к вечеру; я как раз успела перехватить Люс, когда та ехала к своему психоаналитику. – Я у дяди Фредди.
– Ага. Дядя Фредди. Я все думала: это тот самый старикашка, который к тебе приставал?
– Люс, что ты несешь? Допустим, он время от времени хлопает меня по заду. Но не более того. Он всегда меня поддерживал, особенно в последний год, когда не стало миссис Тэлман. Я плакала у него на плече, я его обнимала. Будь у него на уме какие‑то гадости, он бы непременно воспользовался удобным случаем.
– Меня волнует другое: по‑видимому, в прошлом он тебя домогался, и теперь ты боишься в этом признаться, вот и все.
– Что?
– Я же вижу: ты ни в чем ему не перечишь, да еще злишься, когда тебе напоминают, что именно этот мужчина подвергал тебя сексуальным домогательствам…
– Как? Положив мне руку на ягодицу?
– Хотя бы! Это домогательство! За такое сейчас практически везде с работы выгоняют! Руки тянуть к твоей попке. Еще какое домогательство!
– Ага, к моей американской попке.
– Бог свидетель, если бы речь шла о твоей британской попке, его бы следовало тут же изолировать от общества.
– Ну, можешь меня считать не вполне идеальной феминисткой, раз я позволяю одному старикану, который мне, кстати сказать, не чужой, коснуться моей задницы через несколько слоев ткани, но суть в том, что я не считаю это преступлением против личности.
– Но ты же не знаешь!
– Чего я не знаю?
– Ты не знаешь, совершил он преступление против твоей личности или нет!
– Что значит не знаю?
– То и значит. Ты только думаешь, будто знаешь, что он ничего тебе не сделал, но на самом деле ты этого точно не знаешь.
– Люс, по‑моему, мы с тобой в одинаковом положении: ни одна не понимает, что за бред ты несешь.
– Я хочу сказать, что в прошлом он, возможно, вытворял с тобой какие‑то гадости, и ты сознательно подавила в себе память обо всех мерзких подробностях и даже о том, что это вообще произошло; ты в этом не признаешься, поэтому в твоей душе полный бардак!
– Никакого бардака там нет!
– Ха! Это тебе только кажется.
– …Знаешь, в принципе эта галиматья может тянуться до бесконечности.
– Вот именно! Если ты не предпримешь меры, чтобы выяснить правду.
– Дай‑ка я угадаю. Единственный способ это сделать – пойти к психоаналитику, верно?
– Ну конечно, как же еще!
– Слушай, не иначе как ты у него на процентах?
– Я у него на «Прозаке»; ну и что?
– Лично я предпочитаю прозу жизни. Что помню, то и было. Ладно, Люс, извини, что не вовремя…
– Не клади трубку! Не клади трубку! Слушай, я думаю, это судьба, потому что я сейчас как раз иду… на самом деле, я уже здесь, на месте. Не упрямься, Кейт, по‑моему, тебе стоит поговорить с одним человеком, вот он как раз тут, понимаешь? Так, минуточку. Одну минуту. Здравствуйте. Да‑да. Добрый вечер. Совершенно верно. Да. Именно. Л. Т. Шроу. Слушайте, я тут разговариваю по телефону с одной знакомой, которой, по‑моему, необходимо поговорить с доктором Пеггингом, понимаете?
– Люс? Люс! Не смей!
– Можно? Он слушает? О, замечательно.
– Люс? Люс, черт тебя побери, не смей! Я не буду… ни за что… сейчас повешу трубку!
– Здравствуйте, доктор. Да, конечно; рада вас видеть, искренне рада. Я что хочу сказать: не сочтите за нахальство, но речь идет об одной моей подруге, понимаете?
– Люс! Люс! Да послушай же ты, черт возьми! Надеюсь, это розыгрыш. Твое счастье, если ты сейчас в каком‑нибудь гребаном супермаркете, или у маникюрши, или еще где‑нибудь, потому что я не собираюсь…
– Алло?
– …а‑а‑а.
– С кем я говорю?
Прищурившись, я посмотрела в дальний угол комнаты. "Ах так, – сказала я про себя. А вслух промямлила:
– Э‑э‑э, ну это, вы там, как это сказать, псих, что ли?
– Прошу прощения? С вами говорит доктор Ричард Пеггинг. Я психоаналитик, практикую здесь, в Сан‑Хосе. А с кем я говорю?
– Сан‑Хосе? Ух ты, это ж вроде в Калифорнии или где‑то там?
– Да, именно так.
– Ладно, слушайте, док, в общем, если вы правда вроде док, типа, как вы сказали, тогда, как бы это, извините, ладно? Но, я хочу сказать, эта тетка – ну эта, которая вам только что, ну, трубку передала, так?
– То есть?
– Ну, она мне уже пару месяцев названивает. Первый‑то раз, видно, методом тыка попала, а может, в телефонном справочнике меня нашла, не знаю. Ой, извиняюсь. Меня Линдой зовут, понимаете? Линда Синковиц, так? Живу я – штат Флорида, округ Тунец, так? И я, ну, вроде как тут и есть, понимаете? И вот звонит мне эта тетка, Люси какая‑то – и давай грузить: я, дескать, ее лучшая подруга, мать ее за ногу, извиняюсь за выражение, вот я ей и говорю: ты, мол, не туда попала, а она уперлась – и все свое талдычит; ладно, потом трубку повесила, все путем, а через неделю‑другую – опять за свое, и так – ну не знаю, раз десять, наверно, понимаете? То есть, по моему разумению, ей лечиться нужно, или как там, да, но если она меня и дальше доставать будет, придется обратиться в телефонную компанию. То есть вы…
– Все в порядке. Все хорошо, все хорошо. Кажется, я получил представление, миз Синковиц. Что ж, приятно было с вами побеседовать. Надеюсь, вы не будете…
– Кейт!
– Позвольте, позвольте, миз Шроу…
– Нет, это вы позвольте, док! Телефон, заметьте, мой! Благодарю покорно! Кейт? Кейт? Какая, к черту, «миз Синковиц»?
– Приятного тебе сеанса, Люс.
Вечером нас ожидало цирковое представление.
Прошел слух, что днем – когда слуги разве что не домкратом подняли Сувиндера Дзунга с постели и помогли ему окончательно протрезветь – Хейзлтон, Мадам Чассо и Пуденхаут продолжили переговоры с принцем, его личным секретарем Б. К. Бусанде и Хисой Гидхауром, министром финансов и одновременно министром иностранных дел, которые прибыли утром. Новые участники переговоров опоздали к ужину, так что пришлось, соответственно, сначала задержать его на полчаса, а потом сесть за стол без них. Это вызвало определенную неловкость, так как в субботний вечер мы принимали еще более богатых, известных и титулованных гостей, нежели в пятницу; так или иначе, дядя Фредди придумал какую‑то нелепую отговорку для наших отсутствовавших и стал выдавать длинные, закрученные анекдоты, хохоча громче всех и развлекая томившихся в гостиной, но через некоторое время все же было решено идти ужинать.
Моего возлюбленного рядом не было: Стивена Бузецки срочно вызвали в Вашингтон, куда он и умчался сразу после завтрака.
Представление показывали под навесом на лужайке. Зрелище было рассчитано на любителей экстрима: артисты, одетые словно для кинопроб четвертого «Безумного Макса», жонглировали бензопилой, прикрепляли к половым органам чуть ли не целые заводские станки и носились на грохочущих мотоциклах, при этом вытворяя нечто невероятное с ножами и горящими факелами. Все это было очень круто, отдавало «голубизной» и выполнялось на едином дыхании; впрочем, я такое уже видела сто лет назад на Эдинбургском фестивале, так что долго смотреть не стала. Вернувшись в дом, я направилась в бильярдную.
Обычно я помногу играю в пул, когда отслеживаю стоящие перспективы в Силиконовой долине. Разработчики новейших технологий – по большей части молодые пижоны, которые считают особым шиком сыграть в пул со зрелой, но хорошо сохранившейся дамой. Они частенько теряют бдительность, если им грозит проигрыш, или же не в меру расслабляются и откровенничают, если я поддаюсь.
В этом смысле очень полезно оттачивать мастерство на бильярдном столе: если стабильно посылаешь шар в лузу через одиннадцать с половиной футов зеленого сукна, а потом переключаешься на пул, начинает казаться, будто лузы вдруг выросли до размера баскетбольных корзин.
Оказалось, в бильярдную раньше меня пришел Адриан Пуденхаут, который тоже оттачивал мастерство в одиночку. У него был усталый вид. Со мной он заговорил вежливо, можно сказать почтительно, и тут же уступил мне стол, отказавшись от предложения сыграть пульку. Он вышел из бильярдной с какой‑то настороженной, но понимающей улыбкой.
Я посмотрела на свое отражение в высоких оконных стеклах. Нахмурилась. Мой взгляд привлекла далекая искорка света, и я подошла поближе к окну. Бильярдная располагалась на втором этаже Блискрэга (или на третьем, если – по‑американски – вести счет от уровня земли), то есть под самой мансардой, где жили слуги. Я вспомнила, что безоблачной ночью отсюда можно увидеть огни Харроугейта. Вдали расцвела еще одна вспышка. Кто‑то устраивал фейерверк – ночь Гая Фокса была два дня назад, но многие переносили празднование ближе к пятнице или субботе и отмечали уже после традиционного пятого ноября. Прислонившись к подоконнику, я скрестила руки на груди и стала смотреть.
– У вас грустный вид, Кейт.
Я вздрогнула, что мне совершенно не свойственно, и обернулась. Голос был мужской, но я почему‑то ожидала увидеть реинкарнацию мисс Хеггис.
Сувиндер Дзунг, сам немного грустный и утомленный, стоял подле бильярдного стола. Он был, как всегда, в костюме, заказанном на Сэвил‑Роу, но с ослабленным галстуком, в расстегнутом жилете и растрепанными волосами. Я разозлилась на себя: могла бы услышать, как он вошел, или заметить его отражение.
– Разве у меня был грустный вид? – спросила я, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями.
– Мне так показалось. На что вы смотрите? – Он подошел ко мне и стал рядом. Я вспомнила, как накануне, на террасе, когда фейерверки запускали у нас, он обнял меня за талию. На всякий случай я сделала шаг в сторону – якобы для того, чтобы он тоже мог посмотреть в окно, однако тут же поняла, что истинный смысл этого движения от него не укрылся. Он слегка улыбнулся, вероятно, в знак извинения, и не предпринял попыток ко мне прикоснуться. У меня не было уверенности, помнит ли он наш ночной разговор.
– Фейерверк,‑отозвалась я,‑посмотрите.
– Да, действительно. «Запомни, запомни предателя Гая и Заговор пороховой» – и далее по тексту.
– И далее по тексту, – согласилась я. Возникла неловкая пауза. – Отсюда прекрасный вид, учитывая, что это бильярдная, – сказала я. Он вопросительно посмотрел на меня. – Обычно их устраивают на первом этаже, из‑за тяжести, – пояснила я.
Он кивнул и задумался.
– Вы, вероятно, католичка, Кейт?
– Что‑что?
– У вас был такой грустный вид. Заговор, в котором принимал участие Гай Фокс, был попыткой вернуть на английский трон католическую династию, разве нет? Я подумал, может быть, вы переживаете, что ему не удалось взорвать здание Парламента.
– Нет, принц, – улыбнулась я. – Католичкой я никогда не была.
– Понимаю, – он вздохнул и стал смотреть в окно, на далекие огоньки. От него едва уловимо пахло дымом и какими‑то старомодными духами. Его глаза казались темными и запавшими. Похоже было, он глубоко задумался. – Ну, ладно.
– Вы и сами что‑то не веселы, принц, – произнесла я, помедлив. – Долгий день?
– Очень, – ответил он. – Очень долгий. – Сувиндер неотрывно смотрел в окно. Потом прочистил горло. – О, дорогая Кейт.
– Да, Сувиндер?
– По поводу нашего ночного телефонного разговора.
Я подняла руки к груди, словно готовясь принять пас в баскетбольном матче.
– Сувиндер, – отозвалась я, – все в порядке. – Я надеялась, что закрою эту тему, если вот так подниму руки, скажу эту фразу и плюс к тому посмотрю на него с сочувствием и пониманием, но, по всей видимости, принц подготовил свою речь заранее. Терпеть не могу, когда все запрограммировано.
– Надеюсь, вы не обиделись.
– Ничуть, принц. Как я вам и сказала, меня просто раздосадовал ночной звонок, но выраженные вами чувства мне весьма польстили.
– Эти чувства, – он сглотнул, – совершенно искренни, но были плохо выражены.
– Их искренность, Сувиндер, с лихвой перекрывает все остальное, – заявила я, сама удивившись собственной формулировке. Принцу она, видимо, тоже понравилась. Он опять посмотрел в окно. Мы вместе наблюдали, как взлетают и рассыпаются искры.
Меня начали одолевать мысли о том, как высоко мы сейчас находимся, о скалах и утесах, о гряде холмов, отделяющей нас от города, когда он вдруг спросил:
– Здесь вся местность такая плоская, да? Я внимательно посмотрела на него.
– Скучаете по дому, Сувиндер?
– Пожалуй, да, немного скучаю. – Он встретился со мной взглядом и тут же отвернулся. – А вы, Кейт, в Тулане были только один раз, верно?
– Да, только в тот раз, и то недолго.
– Тогда был сезон дождей. Вы не видели мою страну, когда там красивее всего. Вам обязательно нужно еще раз туда съездить. В это время года у нас очень красиво.
– Не сомневаюсь. Как‑нибудь приеду.
– Это будет для меня огромной радостью. – На его лице мелькнула улыбка.
– Вы очень добры, Сувиндер. Он прикусил губу.
– Итак, Кейт, дорогая, может быть, вы мне скажете, почему у вас был такой подавленный вид?
Не знаю, то ли я скрытная от природы, то ли за время работы у меня сложилась привычка быть всегда настороже и никому не открывать душу, но, как правило, я не распространяюсь о том, что у меня за кадром (как выразились бы в Голливуде). Так или иначе, я ответила:
– Фейерверки всегда навевают на меня легкую грусть. Это, конечно, всегда праздник, Ко немного грустный.
– Что же в нем грустного? – недоуменно развел руками Сувиндер
– Наверное, воспоминания детства. У нас вечно не хватало денег на фейерверки, да и вообще мама никакой пиротехники терпеть не могла; она даже от грома под кухонным столом пряталась. Единственный раз в жизни мне дали пару петард. И одной из них меня угораздило обжечься. На всю жизнь шрам остался, видите? – Я показала ему левое запястье.
– Надо же… Где‑где, простите?
– Вот здесь. Конечно, совсем маленький, скорее на родинку похож, но все равно.
– Грустно, когда детство проходит без фейерверков.
Я покачала головой.
– Да нет, дело не в этом. Мы с ребятами выходили из положения так: каждый год шестого ноября обегали наш городок и собирали использованную пиротехнику. Выкапывали из земли римские свечи, прочесывали окрестные леса и сады в поисках ракет. Каждый пустырь обшаривали – искали эти яркие картонные трубочки. Они всегда были насквозь мокрые, уже расклеивались, пахли сыростью и пеплом. А потом каждый бежал к себе во двор, чтобы сложить находки в огромную кучу, словно они были новехонькими. Победителем считался тот, кто больше всех набрал этих размокших оболочек – чем толще и длиннее, тем лучше. Я тогда заметила, что выгоднее ходить за ними подальше – туда, где развлекались состоятельные горожане.
– Вот оно что. Значит, вы не просто убирали мусор?
– Выходит, попутно мы и это делали,, но главное было – опередить других.
– А что же тут грустного?
Я вгляделась в его широкоскулое, смуглое, печальное лицо.
– Да то, что сгоревшая, размокшая пиротехника – это воплощение безнадежности и никчемности; когда я о них вспоминаю, на меня накатывает грусть: ведь этот хлам считался у нас богатством. – Я пожала плечами. – Вот и все.
Принц помолчал. Еще несколько ракет осветили небо над Хэрроугейтом.
– А мне фейерверки внушали страх, – признался он. – В детстве.
– Из‑за грохота?
– Да. У нас принято устраивать фейерверк по случаю многих церковных праздников и в день рождения монарха. Отец всегда настаивал, чтобы самую огромную и трескучую ракету запускал я. Меня это не на шутку пугало. Накануне я даже не мог спать. Нянька залепляла мне уши воском, но все равно, стоило мне взяться за эту толстую ракетницу, как я приходил в ужас и начинал плакать. Отец этого не выносил.
Сначала я ничего не ответила. Мы смотрели, как далекие бесшумные искорки взмывают вверх, рассыпаются и падают.
– Ну, Сувиндер, теперь‑то вы главный, – заметила я. – Если пожелаете, можете вообще запретить фейерверки.
– Нет, ни за что. – Похоже, сама мысль об этом его возмутила. – Никогда этого не сделаю. Нет‑нет, ни в коем случае, это же традиция, и потом, с годами я стал воспринимать их спокойнее. – Он нерешительно улыбнулся. – Можно даже сказать, полюбил.
Я тронула его за руку.
– Это замечательно, принц.
Он опустил глаза на мою руку и, по всей видимости, собирался что‑то сказать. В этот момент в дверях, покашливая, появился его секретарь, Б. К. Бусанде.
Сувиндер Дзунг оглянулся, кивнул, потом огорченно улыбнулся.
– Мне нужно идти. Доброй ночи, Кейт.
– Доброй ночи, Сувиндер.
Он удалился быстрой, бесшумной походкой, а я, проводив его взглядом, повернулась к окну и стала ждать, когда над городом снова взметнутся огоньки, но их больше не было.

Глава 5

– Ну ты и стерва.
– Сама напросилась.
– Я помочь хотела.
– Я тоже.
– В каком смысле?
– Ну, ты так нахваливала этого доктора Пеггинга, что я решила подкинуть ему работы. А ты оплатишь. Больно подумать, как нуждается этот бедняга. И потом, сдается мне, ты все равно по нему сохнешь. Да, боюсь, тебе нужно будет еще целый год дополнительно лечиться, раз ты звонишь неизвестно кому и говоришь, что это – твоя лучшая подруга.
– Бывшая лучшая подруга.
– Да как ни скажи.
– Кейт, не будь такой гадюкой!
– Извини, Люс. Проехали?
– Ну что с тебя взять.
Подчиненные Жебета Э. Дессу дали знать, что середина недели – слишком поздно; они хотели, чтобы я все бросила и примчалась к ним.
Итак: сперва на «ланчии‑аврелии» дяди Ф. – в аэропорт Лидса‑Брэдфорда, где из‑за какой‑то идиотской отмены рейса Британских Региональных Авиалиний (судя по ругани моих несостоявшихся попутчиков, такое было обычным делом) мне пришлось взять напрокат вертолет. Я позвонила нашим адвокатам, чтобы они выставили счет БРА на соответствующую сумму, снятую с моей кредитной карточки. Полностью разделяю нелюбовь принца к вертолетам, да и вообще к легким летательным аппаратам – правда, исключительно из‑за статистики.
С грехом пополам – до Хитроу на «беллджет‑рейнджере»; деловитый пилот, к счастью, не отвлекался на болтовню; потом – в шикарном гигантском тюбике из‑под сигары, в котором просверлили крошечные иллюминаторы, а на боку написали «Конкорд». Свободных мест не было, и меня подсадили к самодовольному менеджеру из рекламного агентства, такому же вызывающе шикарному, как наш самолет, причем вознамерившемуся извлечь максимум удовольствия из бесплатного шампанского, а также из двух часов нашей вынужденной близости. Я вставила в уши «затычки» от плеера и включила звук на максимум. Шерил Кроу перекричала моего соседа.
Дослушав альбом, я задремала и проснулась от болтанки, когда мы уже пошли на снижение сквозь облака. Я была в том полусонном, бестолковом состоянии, когда разумная часть сознания еще не успевает отозвать обратно ту часть, которая отвечает за сны и безумные идеи, и все выглядит как в бреду. Помнится, я видела далеко‑далеко внизу американское побережье и думала: вот я здесь, а Стивен в Вашингтоне; случись теперь какая‑нибудь тотально‑глобальная катастрофа, мы хотя бы окажемся на одном континенте. А я, если выживу в мировых катаклизмах, пойду его искать. А миссис Б., может статься, трагически погибнет, и мы с ним начнем новую жизнь…
Стряхнув с себя это наваждение, я достала американские документы, чтобы после приземления без задержек пройти паспортный контроль.
Потом аэропорт Кеннеди, «боинг‑737» до‑Чикаго (обед неаппетитный, зато кофе явно улучшился), изящный аэробус – «фоккер» на Омаху, а оттуда – невероятно шумный армейский вертолет «хьюи» до обширных владений Дессу на границе Небраски и Южной Дакоты: восемьдесят тысяч акров, расчерченных дорогами, словно параллелями и меридианами; равнины, кустарники, деревья, стада и неистребимая пыль. Второй пилот, который помогал мне пристегнуть ремень, заставил меня также надеть громоздкие зеленые наушники с перемычкой. Они погубили мою прическу, которая с честью выдерживала перелеты через океан и половину континента, но категорически не выносила шляп и тяжелых наушников.
Примерно через полчаса над грядой поросших соснами холмов мы попали в зону турбулентности. Съеденный мною обед намекнул, что внутри у меня ему неуютно и хочется на свободу. Я вспомнила неблагозвучное имя вертолета, «хьюи», и, чтобы отвлечься от мыслей о тошноте, стала вспоминать другие двусмысленные названия транспортных средств, но дальше «сикорского» и «хюндая» дело не пошло: болтанка вскоре прекратилась, и мой обед решил, что, по большому счету, ему и так неплохо.
Под вечер мы сели на пыльном аэродроме в каком‑то пустынном захолустье, подняв в воздух необъятное желто‑серое облако.
– Добро пожаловать на Большую Дугу, мэм, – сказал мне пилот.
– Благодарю вас.
Я неторопливо отстегнула массивную упряжь и повозилась с наушниками, дожидаясь, когда осядет пыль. К посадочной площадке с ревом подкатил древний армейский «виллис», который затормозил у вертолета, едва не попадая в радиус вращающегося пропеллера.
Под лазурным небом, испещренным розовыми полосками высоких облаков, метался сильный, резкий суховей. Где‑то неподалеку стреляли из автомата – в воздухе разносилось беспрерывное «тра‑та‑та». Второй пилот забросил мои сумки на заднее сиденье открытого джипа и побежал обратно к «хьюи», который уже собирался взлетать.
– Здравствуйте, миз Тэлман. – Водитель джипа оказался седеющим здоровяком лет на десять старше меня. На нем была солдатская рабочая одежда. Он протянул мне руку. – Истил. Джон Истил. Это весь ваш багаж?
– Здравствуйте. Да, это все.
– Я вас доставлю к месту назначения. Держитесь. – Он крутанул руль джипа и нажал на газ; мы с грохотом отъехали в сторону от «хьюи». – Извините, что не лимузин.
– Ничего страшного. Наоборот, хорошо, проветрюсь. – Сказать по правде, я была приятно удивлена тем, как спокойно мистер Истил вел машину, по контрасту с ездой дяди Фредди, который руководствовался убийственным принципом «давлю на газ – плюю на вас».
– Вам много потребуется времени, чтобы прийти в себя с дороги, миз Тэлман? – спросил Истил. – Мистер Дессу хотел бы встретиться с вами немедленно.
– Пять минут.
Мы ехали минут десять. Отведенная мне бревенчатая хижина занимала довольно значительную площадь; вокруг росли сосны, а из окон открывался вид на тихую речку, которая вилась по низине, устланной бледным травяным ковром. Пока Истил ждал в машине, я повесила на крючок выходной костюм прямо в дорожном чехле, ополоснула лицо, слегка подушилась, провела щеткой по волосам, наскоро почистила зубы и усадила на тумбочку возле кровати грустную обезьянку. Во встроенном шкафу висела лыжная куртка, которую я натянула уже по пути к джипу.
Мы вернулись в город и пересекли его из конца в конец по безлюдным улицам. Целью нашей поездки оказался старый кинотеатр под открытым небом: огромное поле размером с бейсбольный стадион, вдоль длинной стороны – каркас для гигантского экрана, но самого экрана не было, осталась только паутина опорной конструкции из сбитых крест‑накрест перекладин. Вокруг стояло множество грузовиков и тяжелой техники, а также два подъемных крана, причем стрела одного из них была вытянута, а сам он приподнят на своих лапах.
Заросшее сорняками поле прорезали ряды коротких ржавых столбиков, на которых, видимо, раньше крепились громкоговорители, доносившие звук до зрителей‑автомобилистов. Истил остановил машину рядом с джипами и каким‑то спортивным инвентарем, возле проекционной, которая более всего напоминала бункер; вместо окон в ней со стороны отсутствующего экрана были проделаны маленькие прямоугольные отверстия. Из одной такой амбразуры торчала длинная труба.
– Мисс Тэлман! Разрешите представиться. Жебет Э. Дессу. Зовите меня Джеб, на все остальное практически не отзываюсь. Я, если не возражаете, буду говорить вам «мисс Тэлман», покуда не узнаю вас получше. Как долетели? Домик приемлемый?
Из проекционной ко мне торопливо шел могучего телосложения краснолицый субъект в бежевой камуфляжной форме, которая во всем мире ассоциируется с операцией «Буря в пустыне». На голове у него была такая же пятнистая бейсболка, но нелепым образом надетая задом наперед, как носили нью‑йоркские хип‑хопперы лет пять назад, а из‑под нее выбивались не то светлые, не то желтовато‑седые лохмы. Он протянул мне огромную пятерню.
Его рукопожатие оказалось бережным, даже нежным.
– Рада познакомиться, Джеб. Спасибо, все хорошо.
Он выпустил мою руку и отступил на шаг чтобы получше меня разглядеть.
– А вы женщина хоть куда, мисс Тэлман; надеюсь, мне простится такая откровенность. Я даже стал лучше думать о своем тупоголовом племяннике, хотя своих мнений, уж поверьте, не меняю.
– Как там Дуайт?
– Все такой же дурак. – Он кивнул на джип. – Пойдемте, отвезу вас к нему. Он, нахмурившись, посмотрел вверх, а потом развернул козырек бейсболки с затылка на лоб.
Жебет Э. Дессу вел машину более агрессивно, чем мистер Истил, который теперь сидел сзади, крепко ухватившись за сиденье, и жевал потухшую сигару.
– Спой‑ка нам, Джон, – проорал Дессу, когда мы неслись по окраинам пустынного города.
– Что предпочитаете? – спросил Истил. У меня создалось впечатление, что просьба его не удивила.
– Да все равно. – Дессу посмотрел на меня и ткнул пальцем в монолитную центральную панель джипа. – Сюда никакую магнитолу не поставишь, – пояснил он. Я только кивнула.
Джон Истил с жаром – нет, пожалуй, просто громко – запел старую песню, которую я смутно припоминала, но не могла определить, пока он не дошел до припева. Тогда я поняла, что это – «Крошка‑южанка» группы «Литл Фит». Дессу тоже пытался подпевать, хотя был напрочь лишен слуха.
По руслу высохшей речушки мы подъехали к бревенчато‑каменному строению неопределенной формы, при взгляде на которое почему‑то вспоминался Фрэнк Ллойд Райт. Скорее всего, мысль работала от противного.
– Парень приходит сюда марать бумагу, – прокричал мне Дессу.
– Понятно. Как у него дела?
– Да вот, какую‑то его пьесу ставят в Нью‑Йорке, если не врет. Этот идиот небось сам за все платит. Не теряет надежды пробиться в Голливуд, чтоб его имя первым в титрах стояло. И в этом… ну пусть сам расскажет.
– Если не ошибаюсь, дядя Фредди считает, что у Дуайта есть некая безумная идея, от которой вы хотите с моей помощью его отговорить.
– Не хочу навязывать вам готовое мнение, мисс Тэлман. Я вас еще не знаю, не могу предположить, куда вас поведет. Хочу только, чтобы вы были с парнем откровенны. Ваше имя у него с языка не сходит. Может, он к вам прислушается. А меня, черт побери, ни в грош не ставит.
– Я постараюсь.
– Да, вот именно, сделайте небольшую пристрелку.
Мы вышли из машины. Истил опять остался в джипе, а Дессу спрыгнул с подножки, широким шагом направился к двери, обрушил на нее два мощных удара и вошел.
– Дуайт! – орал он на ходу; я следовала за ним по пятам. – Ты в приличном виде, мальчик мой? Я тут к тебе даму привел! – Он снял бейсболку и взъерошил волосы.
В коттедже царил полумрак; здесь на разных уровнях стояли длинные низкие диваны, а бетонные стены и пол были закрыты коврами. Откуда‑то из дальнего помещения донесся вопль, и Дессу повернул в ту сторону.
– Сейчас, сейчас, только сохранюсь!
Племянник Дуайт пребывал в спальне с видом на пересохшее русло. Широкая постель была сплошь покрыта листами бумаги; на письменном столе у окна громоздился видавший виды «макинтош». Дуайт стоя щелкал клавишей «мыши». При нашем появлении он обернулся.
– Здорово, дядя. Привет, Кейт! Как житье‑бытье?
Дуайт, долговязый юнец с резкими чертами лица, был почти вдвое младше меня; он встретил нас босиком, в джинсах и халате; его отросшие каштановые волосы наполовину выбились из неряшливого хвостика. Физиономию украшала козлиная бородка и клочковатая щетина. Он пробежался пальцами по клавиатуре, выключил экран монитора и только после этого подошел к нам, взял меня за руки и слюняво чмокнул в обе щеки.
– Ммм‑а! Ммм‑а! Чертовски рад тебя видеть! Добро пожаловать!
– Привет, Дуайт.
– Я не ослышалась?
Мы сидели на террасе над высохшим руслом речки – Истил, Дессу, Дуайт и я – и пили пиво. На небе начали появляться звезды. От обморожения нас спасали только лыжные куртки да тепло, которым веяло из открытой двери дома.
– Идея – просто блеск! – воскликнул Дуайт, размахивая руками. – Ты что, не понимаешь?
Я удержалась от соблазна заметить, что не понимает как раз он, и вместо этого сказала:
– Ну‑ка, изложи все сначала.
– Знаешь эту штуку, типа корабельной трубы, так? В Мекке, прямо в центре. Куда мусульмане совершают паломничество, понимаешь? Вроде как приходят посмотреть на эту хреновину; это камень в таком, ну, типа, затемненном здании, в центре этой жутко огромен‑ной площади в Мекке.
– Кааба.
– Вот это да! – Дуайт пришел в восторг. – Ты даже знаешь, как это называется! Точно, Кааба. Именно! – Он сделал большой глоток из своей бутылки. – Так вот, идея фильма в том, что… а, подожди, этот камень, который в Каабе, да? Считается, что он упал с неба, вроде как он – подарок от Бога, от Аллаха, так? То есть, понятно, сейчас все знают, что это метеорит, но он все равно священный, ему поклоняются, да? Или всем только кажется, будто они знают, что это метеорит. – С этими словами Дуайт поставил локти на стол, едва не угодив в соусницу. – Идея фильма в том, что на самом‑то деле это космический корабль, а не какой‑то там сраный метеорит.
– Дуайт! – резко одернул его Дессу.
– Да ладно, дядя! – досадливо фыркнул Дуайт. – Все нормально. Кейт спокойно к этому относится. Ты знаешь, сейчас от женщин можно и кое‑что почище услышать. – Он посмотрел на меня и закатил глаза.
– Если тебе это по нраву, племянник, можешь сколько угодно сквернословить при женщинах, но не смей сквернословить при женщинах в моем присутствии.
– Ну, хорошо, хорошо,‑сдался Дуайт, опять закатив глаза к звездам. – Так вот, – продолжил он, делая, для пущей выразительности, ударение на тех словах, которые считал важными – суть в том, что камень в Каабе – вовсе не камень: это спасательная шлюпка, то бишь отделяемый отсек инопланетного космического корабля, который взорвался над землей полторы тысячи лет назад. Спасательная шлюпка обгорела в атмосфере, поэтому она похожа на камень, а может, она и задумана была похожей на камень, точно, чтобы никто не пытался заглянуть внутрь – то есть, может, все это произошло на войне, так? Нужна была маскировка, так? Ну вот, эта штуковина упала на землю в Аравии, и все решили, что это дико священная, ну, вещь. А может, с ней, ну, что‑нибудь приключилось, понимаешь? Может, поэтому ей и поклоняются, и все такое, потому что с ней что‑то приключилось, чего с камнями обычно не бывает, даже с метеоритами не бывает, может, она парила над землей или сама вылезла из песка, ну, в таком духе, или кто‑нибудь хотел в нее забраться, а она его прихлопнула! Ну, не суть. Потом ее переправляют в Мекку и все начинают ей поклоняться и так далее, но… – Он с бульканьем влил в себя еще пенного напитка. – Но, поскольку это все же спасательная шлюпка, она посылает сигналы бедствия, так? – Он рассмеялся, видимо, наслаждаясь свободным полетом своей фантазии. – И понимаешь, за какое‑то время сигнал дошел до инопланетян, и они явились сюда. Так вот, когда начинается наша история – то есть как бы все это показывается еще до титров, ну, там, сражение в космосе, и как эта шлюпка скользит в атмосфере, а на нее смотрят пастухи, которые отправились в ночное, или как там это называется, – ну вот, а уже после титров главный корабль, ну, прилетает. И вот эти ребята‑инопланетяне внутри отсека, они начинают просыпаться. – Дуайт откинулся на стуле, его глаза расширились от волнения. Он широко раскинул руки. – Ну, что скажешь? То есть по только начало, но для затравки пойдет; как по‑твоему?
Я уставилась на Дуайта. Жебет Э. Дессу, как можно было подумать, измерял ладонью ширину своего лба. Истил дул в горлышко бутылки, издавая низкий, хрипловатый вой.
Мне пришлось прочистить горло:
– Ты уже наметил какое‑нибудь продолжение?
– Еще чего, – отмахнулся Дуайт. – На то есть сценаристы. Но главное – это замысел. Как он тебе? А? Только честно.
Несколько секунд я изучала его улыбающееся лицо, горящее от воодушевления.
– Ты хочешь снять фильм, в котором главная святыня чуть ли не самой воинственной и фанатичной из мировых религий оказывается…
– Объектом инопланетного происхождения, – кивнул Дуайт. – То есть дядя Джеб опасается, что кое‑кто воспримет это в штыки, но я тебе говорю, Кейт, идея потрясающая. У меня в Голливуде есть знакомые, которые будут убить готовы, лишь бы снять такой фильм.
Услышав эти слова, я испытующе посмотрела на Дуайта, ища какой‑нибудь признак того, что он иронизирует или просто шутит. Ничего подобного. Я взглянула на Дессу – тот покачал головой.
– Дуайт, – спросила я, – тебе знакомо слово «фетва»?
В ответ Дуайт только усмехнулся.
– Или, например, имя Салмана Рушди? Тут он оглушительно рассмеялся:
– Брось, Кейт! Он же мусульманин! Я‑то нет!
– Вообще говоря, на тот момент он уже отошел от религии, как мне кажется.
– Ну все равно, он из мусульманской семьи или чего‑то там такое! То есть он же из Индии или откуда‑то оттуда, да? Меня их религия никак не колышет. Черт, я даже не знаю, какая религия меня колышет, – может, я бывший баптист или как там. Да, дядя Джеб?
– Если не ошибаюсь, твоя мать действительно была баптисткой, – согласился Дессу. – А вот кем себя считал твой отец – понятия не имею.
– Вот видишь? – произнес Дуайт таким тоном, как будто теперь все было расставлено по местам.
– Что тебе сказать, – начала я. – Дуайт, дело в том, что твоя идея, скорее всего, будет воспринята как глумление над исламом. Многие отнесутся к ней враждебно, и никто не спросит, какой веры придерживаешься – или не придерживаешься – ты сам.
– Кейт, – Дуайт вдруг посерьезнел. – Я ведь не говорил, что в фильме не будет полемичности и злободневности. Мне как раз хочется, чтобы он стал потрясением. Хочется, чтобы люди осмыслили эту суперидею, чтобы они встряхнулись, задумались и многое переоценили, понимаешь? Я хочу, чтобы они спросили себя: эй, а что, если наши религии не просто откуда‑то свыше, – тут Дуайт скривился и нервно взглянул на почти черное небо, – что, если они, скажем, со звезд! Понимаешь? – Он расплылся в улыбке и допил свое пиво.
Я глубоко вдохнула:
– Ну, Дуайт, замысел, строго говоря, не блещет новизной. Но если ты за него держишься, вполне можно было бы… скажем, реализовать его в ракурсе другой религии. Или же изобрести новую.
– Изобрести? – нахмурился Дуайт. Я пожала плечами:
– Это вроде бы несложно.
– Послушай, Кейт, моя идея целиком завязана на Каабе, здесь обязательно понадобится эта спасательная шлюпка!
– Дуайт, если каким‑то чудом удастся снять такой фильм, спасательная шлюпка обязательно понадобится прежде всего тебе.
– Фигня это все, Кейт!
– Дуайт, – устало напомнил Дессу. Дуайт искренне огорчился.
– Я думал, хоть ты поймешь! Я же художник; художники должны рисковать. Это моя работа, мое призвание. Я должен быть верен себе и своему дару, верен своим идеям, иначе стоит ли суетиться? То есть стоит ли вообще нам всем суетиться? На мне лежит ответственность, Кейт. Я должен быть верен своей музе.
– Твоей музе? – Дессу чуть не поперхнулся.
– Вот именно, – подтвердил Дуайт, переводя взгляд с дяди на меня. – Иначе получится фальшь, а я не хочу фальши, Кейт.
– Дуайт, сейчас на экраны вышел фильм, называется «В осаде»…
– Да‑да‑да! – Он снисходительно улыбнулся и сделал плавное движение рукой, словно гладил невидимую собаку. – Как же, знаю. Но то ~ совсем другое дело. У моего фильма тоже будет высокий бюджет, и он будет в высшей степени зрелищным, но еще он будет, ну – как бы это сказать? – содержательным!
– Люди, которые сняли «В осаде», тоже, вероятно, думали, что фильм будет содержательным. Скорее всего, они не собирались обижать живущих в Америке арабов и не ждали, что по всей стране начнут пикетировать кинотеатры.
– Пикеты были только в Нью‑Йорке, – Дуайт покачал головой, досадуя на мою непонятливость. – Ты и вправду на стороне дяди Джеба? – разочарованно спросил он. – Честно говоря, я надеялся, ты мне поможешь его убедить вложить в этот проект деньги.
На сей раз Дессу всетаки поперхнулся пивом.
– Дуайт, такой проект – чистое безумие, – сказала я.
Дуайт вперил в меня негодующий взор. Потом наклонился ко мне, сузив глаза.
– Но ты понимаешь, что это великолепная идея?
– Бесподобная. Просто потрясающая. Но если ты действительно хочешь найти ей применение, выбери из знакомых киношников такого, кто тебе ненавистен, кого ты хочешь разорить или угробить, и предложи ему свою идею, да так, чтобы он потом мог выдать ее за свою.
– И чтобы он получил за нее «Оскара»? – Дуайт расхохотался над моей наивностью. – Ну нет!
Мы с Дессу только переглянулись.
Ужинали мы час спустя в доме Жебета Э. Дессу – это была вилла в итальянском стиле, стоявшая над широким озером на окраине все того же городка, который удивил меня своей заброшенностью. Долгие годы Премьер, штат Небраска, приходил в упадок, а потом Дессу, чье ранчо граничило с городом, приобрел пустырь на противоположной окраине, после чего стал мало‑помалу скупать городскую землю, постепенно выселяя жителей, пока не создал свой собственный город‑призрак. Перед ужином, показывая мне виллу, Дессу объяснил, что основной причиной для такого расширения владений было то, что человеку, который, как он, увлекается тяжелой артиллерией, требуется простор.
Жебет Э. Дессу любил оружие так же, как дядя Фредди любил автомобили. Пистолеты, винтовки, автоматы, минометы, тяжелые пулеметы, танки, гранатометы – у него было все, включая военный вертолет, стоявший на знакомом мне аэродроме, а также торпедный катер в огромном эллинге на берегу озера. Тяжелая артиллерия – к примеру, танки, разместившиеся на городском складе, – представляла собой реликвии времен Второй мировой или около того. Он посетовал, что правительство почему‑то не склонно продавать честным налогоплательщикам новейшие танки и противовоздушные ракеты.
Дессу провел нас с Дуайтом по конюшням, пристроенным к вилле; здесь хранилась коллекция гаубиц и полевой артилерии, причем некоторые орудия относились к периоду войны Севера и Юга.
– Вот это видите? – Он любовно погладил какие‑то длинные, не запаянные с одного конца трубы, закрепленные на прицепе. – Сталинский орган, так его называли. Гроза Вермахта. Да и самой Красной Армии тоже – частенько грешил недолетом. Сейчас снарядов для него уже не достать, но мне клепают по спецзаказу. – Его ручища опять похлопала по темно‑зеленой металлической трубе. – Верю, пальба будет знатная. Скажу честно: не терпится испытать этого чертяку.
– А какая у вас самая большая ракета, Джеб? – поинтересовалась я с самым невинным видом, памятуя о «скадах», которые, по слухам, Дессу недавно приобрел в собственность.
Он усмехнулся. Теперь на нем был белый смокинг – Дуайт, кстати, тоже накинул пиджак, – но даже и в смокинге Дессу выглядел как фермер, принарядившийся, чтобы ехать в город на танцы.
– Э‑хм, – только и ответил он. И подмигнул.
– Черт возьми, Тэлман, я думал, уж кто‑кто, а вы со мной согласитесь!
Итак, теперь мистер Дессу называл меня просто Тэлман. Когда он сказал, что будет говорить мне «мисс Тэлман», покуда не узнает меня получше, я опрометчиво решила, что по прошествии какого‑то времени он будет обращаться ко мне «Катрин» или «Кейт». Ничуть не бывало. А может, это откладывалось на потом. В данный момент мы обсуждали вопрос, легко ли выкарабкаться из нищеты.
– Почему, Джеб?
– Да потому, что ваше детство прошло в трущобах, так ведь?
– Ну не то чтобы в трущобах, но некоторые лишения на мою долю действительно выпали.
– Но вы это преодолели! О чем я и говорю: теперь вы здесь!
«Здесь» означало столовую его виллы, довольно просторную, неопрятную комнату, обставленную роскошной мебелью. Помимо меня, Дуайта, Истила и Дессу за столом сидела супруга Дессу, Мариэтта, сногсшибательная рыжеволосая американка из Лос‑Анджелеса в облегающем серебристом платье; она была почти ровесницей Дуайту. Кроме нее пришло человек десять‑двенадцать из личного штата Дессу и столько же инженеров и механиков; меня представили им всем одновременно.
За длинным столом чувствовалась строгая субординация: во главе восседал Дессу, разливавший дорогое вино, а на другом конце расположились младшие техники, налегавшие на пиво. Маленькие, удивительно проворные и незаметные мексиканцы подавали блюда мексиканской кухни. Мне стало интересно, всегда ли Дессу так обставляет свои трапезы, то есть, например, подают ли в его доме китайскую еду китайцы с косичками, а итальянские обеды – смуглые, узкобедрые красавцы по имени Луиджи? В качестве основного блюда нам предложили отменный нежирный бифштекс (коровы у Дессу были свои); я, правда, не смогла его доесть – не совладала с такой огромной порцией.
– Мне необычайно повезло, Джеб, – отозвалась я. – У автомобиля миссис Тэлман села шина как раз там, где я играла с ребятами. Если бы не это везение, я бы, наверное, так и осталась прозябать на западе Шотландии. Мне сейчас тридцать восемь лет. К этому времени я бы уже произвела на свет троих‑четверых детишек, весила бы фунтов на двадцать‑тридцать больше, выглядела лет на десять старше, выкуривала по две пачки сигарет в день и ела бы слишком много сладкого и жареного. При удачном стечении обстоятельств мой муж не давал бы воли рукам, а дети не пристрастились к наркотикам. Может, я бы окончила среднюю школу, может, нет. Оставался еще призрачный шанс поступить в университет: тогда бы все сложилось иначе. Я бы стала учительницей, или социальным работником, или мелкой чиновницей – эти профессии востребованы обществом, но не позволяют жить так, как я привыкла. По‑любому, вначале мне просто повезло.
– Нет. Нельзя знать наверняка. Это все «если бы да кабы», – упорствовал Дессу. – В вас говорит британская чопорность, нелепая привычка к самоуничижению. Я знавал Лиз Тэлман; она рассказывала, как нашла девчушку, которая продавала леденцы с пятидесяти‑процентной наценкой. Хотите сказать, этот опыт прошел бы для вас впустую?
– Возможно, я бы поняла, что околпачивать людей совсем несложно, и зареклась делать это впредь. Возможно, в конце концов устроилась бы на работу в службу защиты прав потребителей или…
– Напрасно упорствуете, Тэлман. Скорее всего, вы извлекли бы совсем другой урок: что делать деньги совсем несложно, надо только проявить инициативу и предприимчивость, чтобы подняться над своей средой. Вы бы этого все равно добились, с Лиз Тэлман или без нее. Именно это я и хочу сказать, черт побери. Люди, которые заслуживают лучшей участи, выбьются из нужды, наплюют на любые препоны, хоть в Шотландии, хоть в Гондурасе, хоть в Лос‑Анджелесе – не важно где.
– Нет, выбьются не те, кто заслуживает лучшей участи. Как можно сбрасывать со счетов огромное большинство, которое так и остается жить в трущобах, в гетто, в бараках, в приютах? Разве они не любят своих родных, друзей, ближних, разве у них отсутствует чувство локтя? Выбьются из нужды, скорее всего, самые эгоистичные, самые беспощадные. Те, кто наживается на других.
– Вот именно! – ответил Дессу. – Предприниматели!
– Иначе говоря, торговцы наркотиками.
– Так это тоже эволюция! Умные продают, дураки употребляют. Это жестоко, но так уж устроено государство с его дурацкими законами.
– О чем мы вообще говорим, Джеб? Никто и не спорит, что общество состоит из разных людей. Всегда будут и те, кто покоряется своей доле, и те, кто готов на все, лишь бы подняться; мы имеем широкий спектр моделей поведения, на одном конце которого конформизм – люди просто хотят тихо жить, чтобы их не трогали, чтобы им не мешали растить детей, беседовать о спорте, планировать отпуск и, может быть, мечтать о выигрыше в лотерею; а на другом конце – бунтарство. Среди бунтарей кое‑кто все же дорожит родными и близкими, старается сделать так, чтобы лучше жилось им всем. Но многие думают только о себе, они не остановятся ни перед чем ради материальной выгоды, они пойдут на ложь, воровство и убийство. У меня возникает один‑единственный вопрос: кого считать «достойным лучшей участи».
– Короче, вы считаете, что всплывает дерьмо, а я – что сливки. Спрашивается, у кого из нас подход оптимистичный, а у кого пораженческий.
– Первый – у меня, второй – у вас, мистер Дессу.
Дессу откинулся назад.
– Ну‑ка поясните, Тэлман.
– Наверное, всплывают и сливки, и дерьмо, в зависимости от обстоятельств. Впрочем, аналогии – это не доказательство. Выбранное вами сравнение уже показывает, на чьей вы стороне. Однако моя точка зрения более оптимистична, так как предполагает, что возможность продвинуться в обществе есть у всех, а не только у самых жестоких и амбициозных. Ваши взгляды я считаю пораженческими, потому что вы просто ставите крест на девяти из десяти представителей низших слоев общества и говорите, что им никто и ничто не поможет, если они не пойдут по головам.
– Это эволюция, Тэлман. Кто‑то набивает себе шишки. Кто‑то голодает, кто‑то преуспевает. Некоторые прилагают усилия, но им ничего не дается, а кому‑то все дается без усилий, но это – исключения, а вообще, кто не совершает усилий, тот не заслуживает успеха. Борьба нужна. Должно быть соревнование. Должны быть победители и побежденные. Нельзя просто так всех уравнять; коммунисты думали, что можно‑и где они теперь?
– Но возможна же справедливость. Дессу оглушительно расхохотался.
– Тэлман! Поверить не могу, что приходится вам это объяснять, но в жизни нет справедливости!
– Это не так. В мире нет справедливости, во вселенной нет справедливости. Физика, химия и математика – в них тоже нет справедливости. Но нет и несправедливости, если уж на то пошло. Справедливость – это некое представление, а представления рождаются только у мыслящих субъектов. То есть у таких, как мы. У нас есть представления о добре и зле. Мы изобрели правосудие, чтобы отделять хорошее от плохого. Мы вырабатываем нравственные критерии. Мы создаем правила своего бытия и называем их законами – и все для того, чтобы сделать жизнь справедливее. Конечно, многое зависит от того, кто именно создает законы и кто от них выигрывает, но все же…
– Тэлман, людьми движет эгоизм. А не справедливость.
– И вы после этого меня считаете пессимисткой, Джеб? – улыбнулась я.
– Я реалист.
– По‑моему, – сказала я, – многие люди, достигшие успеха, на самом деле не так бесчеловечны, как кажется. Они в глубине души знают, что низы общества безвинно страдают. Те, кому повезло, просто не хотят себе в этом признаваться, не хотят мириться с мыслью, что они точно такие же, как и те, кому не повезло, и более того, они боятся даже на минуту себе представить, что, родись они в другой социальной среде, они бы там и прозябали в забвении и лишениях, чтобы умереть безвременной смертью. С другой стороны, думать, что преуспели они только в силу своего жестокого честолюбия, им тоже не хочется. Поэтому для очистки совести они внушают себе, будто бедняки живут в трущобах только потому, что в силу каких‑то неведомых обстоятельств этого заслуживают, а если бы приложили побольше усилий, могли бы оттуда вырваться. Это, конечно, чушь, но психологически успокаивает и дает ощущение собственного превосходства.
– Вы что, Тэлман, обвиняете меня в самообмане? – Мне показалось, он удивился, но не обиделся. Во всяком случае, я надеялась, что дело обстоит именно так.
– Трудно сказать, Джеб. Я пока не успела определить, что у вас на уме. Может, вы просто завзятый спорщик, а втайне со мной согласны.
Дессу рассмеялся. Он хлопнул рукой по столу и оглядел остальных. Некоторые из тех, кто сидел ближе к нам, следили за ходом нашего разговора. Зато среди менее привилегированных слоев общества, на другом конце стола, где рекой лилось пиво, никому до нас и дела не было: люди наслаждались жизнью.
После ужина Дессу, заправившись изысканным вином и бренди, переговорил с механиками, которые сидели за дальним концом стола. К мам, то есть ко мне, Дуайту и Истилу, он вернулся, сияя от удовольствия и потирая руки.
– Устройство готово! – объявил он. – Экран на месте. Желаете пострелять?
– Еще бы, – отозвался Истил, осушив свой бокал.
– Это надо видеть, – сказал Дуайт. – Кейт… ты должна поехать с нами.
– Должна?
– Йоо‑хо! – провозгласил Дессу, повернулся и вышел из комнаты.
– Йоо‑хо? – спросила я Дуайта, но тот лишь пожал плечами.
Всего нас набралось человек двенадцать. Мы поехали в автокинотеатр на трех легких внедорожниках. Ночь была ясной, и Дессу (он сел за руль одного из них, сменив смокинг на ватник) не стал включать фары и не велел включать их другим водителям. Сам он ехал впереди, мчась по дороге, освещаемой только луной и звездами, распугивая зайцев и обсуждая с остальными по рации направление ветра.
Мы остановились у темной громады проекционной. Пока Дессу ругал всех последними словами за то, что никто не сообразил захватить фонарик, я включила свой собственный, достав его из кармана.
– Молодец, Тэлман, – похвалил Дессу. – Всегда так хорошо подготовлены?
– Ну, обычно ношу с собой огонек. Дессу ответил усмешкой.
– У меня есть приятели, Тэлман, которые бы сказали, что это не огонек. Это – фонарик; огонек – то, на чем жарят негров.
– Серьезно? Ваши приятели на самом деле подонки‑расисты, или им просто нравится эпатировать публику?
Дессу рассмеялся, отпирая дверь проекционной.
После ночной поездки свет, который зажгли в помещении, показался очень ярким. Пощелкав тумблерами, включили еще вентиляторы, обогреватели и два больших 35‑миллиметровых проектора, которые через амбразуры в стене посылали изображение на экран, теперь водруженный на место.
Сначала я не заметила ничего подозрительного: это было довольно технологичное помещение, хотя и на допотопный лад, с открытой проводкой, трубами, стеллажами для коробок с фильмами вдоль стен и огромным количеством здоровенных рубильников и толстых кабелей. У каждого из двух громоздких проекторов суетились по двое механиков, надевая бобины на валики и протягивая пленки вдоль рычажков и направляющих. Тут я увидела то, что стояло между проекторами. И не могла отвести глаз.
– Что за ч‑ч‑ч?..
– «Эрликон», крупнокалиберный двадцатимиллиметровый пулемет, – гордо объявил Дессу. – Станковый. Ну, разве не красавец?
Дуайт, который стоял рядом со мной, держа в руке наполовину опустошенный бокал вина, только хмыкнул.
И вправду, там, где мог бы находиться третий проектор, стоял очень серьезный пулемет. Его рифленая станина была привинчена к бетонному полу; сзади у него были две обитые войлоком скобы, в которые, видимо, нужно было упираться плечами; сверху – большой, почти круглый барабан с зарядами. Угольно‑черный металл поблескивал в электрическом свете. Длинный ствол высовывался в бойницу, жерло исчезало в ночи: оно было нацелено на далекий гигантский экран.
Справа от пулемета загудел проектор. Кто‑то раздавал пиво, кто‑то еще – затычки для ушей.
На первой пленке оказались эпизоды воздушного боя времен Второй мировой войны. Черно‑белая пленка, похоже, сохранила документальные кадры. Дессу встал к пулемету и, переведя дух, открыл огонь.
Даже несмотря на то, что в ушах у меня были затычки, а дуло орудия находилось за пределами помещения, грохот меня оглушил. Дессу шевелил губами и безумно скалился, издавая, как я думаю, очередные «йоо‑хо», но его голос полностью тонул в канонаде. Хотя над тарахтящим орудием работала вытяжка, забиравшая большую часть дыма, проекционная очень скоро провоняла кордитом и наполнилась сероватым дымом. Бесформенный мешок, свисавший из‑под магазина, дрожал и раскачивался, словно в нем метались перепуганные кошки.
Все столпились вокруг амбразур и смотрели на экран. Я слегка потеснила Дуайта, который не преминул обхватить меня за талию. Наклонившись ко мне, он прокричал:
– Усраться можно, а?
Слева от меня стена проекционной будки освещалась чередой запинающихся вспышек. Трассирующие пули, прорезая темную бездну автостоянки, устремлялись к белому небу воюющей Европы, где пикировали и кувыркались «мустанги» и «мессершмиты», а «летающие крепости» в боевом порядке рвались сквозь облака. Ветра почти не было, и в лучах прожектора клубился дым. Потом пушка умолкла.
На минуту воцарилась тишина, которая сменилась одобрительными возгласами, аплодисментами и свистом. Сияющий Дессу отошел от лафета, растирая плечи; его лицо блестело от пота. Приняв поздравления, он пожал руку Истилу и кое‑кому из механиков. Его жена, надевшая толстую куртку поверх облегающего серебристого платья, приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать мужа.
Как только пулемет перезарядили, вытряхнули мешок с гильзами и сменили пленку, к орудию встал Истил.
По всей видимости, нас ожидала историческая последовательность событий: теперь на экране бушевала война в Корее, мелькали «сейбры» и МИГи. Пулемет тарахтел в ритме учащенного сердцебиения. Я смотрела на экран. На нем стали появляться дырочки с рваными краями.
– Вы у нас впервые, Тэлман, – сказал Дессу, когда Истил закончил. – Хотите пострелять?
Я посмотрела на него, пытаясь определить, чего от меня ждут: согласия или отказа.
– Очень любезно с вашей стороны, – ответила я. В первый проектор вставляли новую катушку. – Наверное, мы уже дошли до Вьетнама?
Дессу отрицательно покачал своей круглой головой.
– Там воздушных боев не густо. Мы сразу перейдем к арабо‑израильскому конфликту.
Мне преподали очень краткий урок стрельбы из пулемета. В основном наука сводилась к тому, что надо крепко держаться, не закрывать глаза и что есть силы давить вот на этот рычаг. У орудия был довольно примитивный прицел, похожий на мишень для игры в дартс, сжатую до размеров ладони. От пулемета пахло маслом и дымом, да к тому же веяло жаром, как от радиатора. Я уперлась плечами в обитые войлоком скобы и почему‑то вспомнила упоры для ног на гинекологическом кресле. Должна признаться, во рту у меня пересохло.
На экране замелькал обратный отсчет: 5 + 4 + + 3 +2 + 1 +; маленькие стрелки, идущие назад, отмеряли оставшиеся секунды. Потом мы оказались над песками Синайского полуострова, снятого в цвете, а небо заполонили МИГи. Я сощурила глаз, прицелилась и нажала на рычаг. «Эрликон» вздрогнул и толкнул меня так, что пальцы чуть не сорвались с рычага. Трассирующие пули бросились в атаку на экран и исчезли за ним в кромешной тьме.
Я попыталась прицелиться в самолет, который мелькал прямо передо мной, но это оказалось непросто. Все же, подумалось мне, если снаряды проходят сквозь экран, а не рушат опорную конструкцию, это уже неплохо. «Эрликон» отгремел и умолк. Сначала я решила, что его заклинило, но потом сообразила, что истратила весь боезапас.
Пошатываясь, я спустилась с лафета: в ушах звенело, руки отваливались, плечи болели, все туловище ныло.
Дессу быстро схватил меня за локоть.
– Эй‑эй‑эй, Тэлман, все в порядке?
– Отлично, – рассмеялась я. – Полный кайф.
– Во‑во.
В финале экран уже был продырявлен в центре. Еще трое по очереди подходили к пулемету; и Дуайт, и миссис Дессу отказались. Потом Дессу опять вышел на огневой рубеж, застрекотал проектор, и прежде чем снова разразилась пальба, зрители, толпившиеся у амбразур, разразились и восторженными, и негодующими криками.
На экране возникла физиономия Саддама Хусейна, непроницаемая, мрачная, с застывшим выражением. Из «эрликона» в нее полетели 20‑миллиметровые пули.
На этой короткой пленке Хусейн выступал в разных ипостасях: он проводил военный совет, шагал вдоль ликующей толпы, инспектировал войска и так далее. Потом в сотне футов над пустой стоянкой опять замаячило его лицо.
Дессу метил прямо в глаза, пока серебристая ткань экрана не превратилась в клочья, которые, свесившись вниз, трепыхались в воздухе: темная сторона – серебристая, темная – серебристая. Широкий лоб, мясистый нос, густые усы были продырявлены. В конце концов, простреливая полосу между воротом и кадыком, Дессу, должно быть, задел какую‑то часть конструкции – посыпались искры, и две очереди внезапно срикошетили в ночное небо ярко‑красной римской пятеркой. Пушка опять замолчала; исполинское лицо, никак не исчезающее с экрана, теперь лизали язычки пламени; лоскуты ткани скручивались и падали, а иные взлетали ввысь, подхваченные потоком воздуха.
Опять раздались шумные возгласы и смех. Дессу выглядел как мальчишка, которого заперли в кондитерской. Он кивнул, отер пот со лба и стал принимать рукопожатия и похлопывания по спине, абсолютно довольный собой.
В дальнем конце стоянки пламя обрамляло разодранный, зыбкий портрет‑исполин.
Когда компания вернулась на виллу, было уже далеко заполночь, и мы с Дессу расположились у него в кабинете, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Все стены здесь были увешаны мечами, пистолетами и винтовками, начищенными до блеска и помещенными в хромированные рамы. Пахло смазочным маслом и сигарным дымом.
Дессу затянулся, откинулся на спинку огромного кожаного кресла, отчего оно скрипнуло, и забросил ноги на широкий письменный стол.
– Тэлман, вы себя когда‑нибудь причисляли к социалистам? Похоже на то.
– Очень недолго, в студенческие годы. Неужели заметно? – Я попробовала кофе, единственное, чего я хотела. Все еще слишком горячий.
– Ага. Знаете себе цену?
– Приблизительно.
– Наверно, можете себе позволить быть социалисткой.
– Наверно, могу.
Дессу пожевал сигару, не сводя с меня глаз.
– Коллективистка, да, Тэлман?
– Пожалуй, да. Мы все входим в какой‑нибудь коллектив. Все мы – часть общества. Да.
– А ваш коллектив – это мы?
– «Бизнес»? – переспросила я. Он утвердительно кивнул. – Да, именно так.
– Вы нам преданы?
– Думаю, я это уже не раз доказывала.
– В знак памяти миссис Тэлман?
– Не только. Это сентиментальная причина, если угодно. Но есть и другие.
– Например?
– Я восхищаюсь тем, за что выступает «Бизнес», его…
– А за что, по‑вашему, он выступает? – быстро спросил он.
Я набрала в легкие побольше воздуха.
– За разум. За рациональность. За прогресс. За уважение к науке, за веру в технологии, веру в людей, в их ум, в конце концов. А не за веру в Бога, или мессию, или монарха. Или в знамя.
– Так‑так. Ладно. Извините, Тэлман, я перебил. Продолжайте.
– Я восхищаюсь его успехами, его долговечностью. Горжусь принадлежностью к нему.
– Даже несмотря на то, что мы злобные угнетатели‑капиталисты?
Я рассмеялась.
– Разумеется, мы капиталисты, но я бы ограничилась этим определением.
– Многие из молодых сотрудников – от Шестого до Четвертого уровня – посчитали бы ваши слова об инициативе, напористости, успехе и так далее чем‑то близким к ереси, близким к предательству.
– Но у нас же не монастырь и не государство. Пока. Так что ни ересью, ни предательством это быть не может, правда?
Дессу изучал кончик своей сигары.
– Насколько вы горды принадлежностью к «Бизнесу», Тэлман?
– Разве есть международные единицы измерения гордости?
– Что для вас важнее: наше общее благо или ваши личные интересы?
Я опять попробовала кофе. Все еще слишком горячо.
– Джеб, вы что, просите меня отказаться от каких‑то взглядов?
Он прищелкнул языком.
– Нет, пытаюсь выяснить, что для вас значит «Бизнес».
– Это же не один человек, а множество. Некоторые мне нравятся, некоторые – нет. Что касается «Бизнеса» как корпорации, я уже сказала, что не чужда корпоративной гордости.
– Вы на все готовы ради него?
– Конечно нет. А вы?
– Нет. Стало быть, каждый из нас, как я понимаю, работает только на себя, верно?
– Да, но каждый полагается на поддержку и сотрудничество всех остальных, которые помогают нам достичь личных целей. В этом и состоит смысл социальных групп. Как вы думаете?
– Итак, чего бы вы не стали делать ради «Бизнеса»?
– Ну, знаете, обычный набор: убивать, пытать, калечить, вот такие вещи.
Дессу кивнул.
– Это само собой разумеется. А как насчет жертвенности? Ради чего вы могли бы чем‑то пожертвовать, если не ради «Бизнеса»?
– Не знаю. Может, ради других людей. Все зависит от конкретных обстоятельств.
Дессу скорчил гримасу и уставился в потолок, как будто ему внезапно наскучил этот разговор.
– Ну да, конечно, все всегда зависит от конкретных обстоятельств.
Я проснулась. Темно – хоть глаз выколи. Что за черт, где я? Без одеяла зябко. Кровать… незнакомая. Послышалось звяканье, словно чем‑то бросили в стекло. Я втянула носом воздух, отчего‑то испугавшись. Пахнет, не как у меня дома, в Лондоне, не так, как в… Глазго, не так, как в Блискрэге… ах, вот оно что, я в гостях у Дессу. Большая Дуга. Я в Небраске. Домик на каменистом берегу. Снова раздался тот же звук.
В поисках выключателя ощутила под рукой обезьянку‑нэцке. Включила свет, чересчур яркий. Вгляделась в зашторенные окна. Меня мучила слабость, голова болела, не то чтобы слишком сильно, но как бы давая понять: накануне я выпила лишнего. Звяканье повторилось. Я уставилась на телефон, стоящий на втором ночном столике.
– Кейт! – раздался приглушенный зов. Я застегнула верхнюю пуговицу пижамы, подошла к окну и раздвинула шторы. Передо мной возникло бледное лицо Дуайта. Я открыла окно. Снаружи повеяло холодом.
– Дуайт, что ты тут делаешь?
На нем была теплая куртка, но похоже, он успел продрогнуть.
– Можно войти?
– Нет.
– Но здесь же холодно.
– Нечего было выходить из дому.
– Я хотел с тобой поговорить.
– А по телефону нельзя?
– Нет. В том‑то и прелесть моего убежища. В нем нет телефона. Можно писать.
– Что – письма? – в замешательстве переспросила я.
Теперь и он пришел в замешательство.
– Почему письма? Нет, концепции записывать и всякую такую лажу, никто не отвлекает.
– Понятно. А мобильник?
– Я его отключаю.
– Но ведь… ладно, не важно.
– Пожалуйста, впусти меня.
– Нет. Какое у тебя дело?
– Здесь невозможно говорить! Я сейчас околею!
– Я тоже, поэтому выкладывай быстрее.
– Ох, Кейт…
– Дуайт, я весь вечер выслушивала разглагольствования твоего дяди. Если у тебя действительно есть ко мне дело, я была бы очень благодарна, если бы ты изложил его как можно более сжато, чтобы я могла снова лечь в постель. Я очень устала.
Это его явно задело.
– Я хотел спросить… не хочешь ли ты прийти на премьеру моей пьесы на Бродвее. – Он почесал голову.
– Твоей пьесы?
– Ага, – усмехнулся он. – Наконец‑то мое имя будет стоять на афишах. Называется «Лучшая мишень». Это нечто! Тебе понравится.
– Когда премьера?
– В следующий понедельник.
– Я постараюсь.
– Придешь? Обещаешь?
– Нет, обещать не могу, но постараюсь.
– Ладно, – он помедлил. Меня уже знобило.
– Дуайт, у тебя все?
– Ну… да. Вроде бы. Я покачала головой.
– Ладно. Спокойной ночи.
– М‑м‑м. Ладно, – донеслось до меня. Он стал разворачиваться. Я хотела закрыть окно. Тут он обернулся:
– Эй, погоди, Кейт.
– Что еще?
– Ты… э‑э‑э… ну, типа, не хочешь, как бы это сказать, ну, провести эту ночь вместе? Что скажешь?
Я вытаращила глаза. У меня на языке вертелось множество вариантов ответа, но в конце концов я просто сказала:
– Нет, Дуайт.
– Послушай, Кейт, нам с тобой будет так клево!
– Это вряд ли.
– Будет! Я тобой обалденно впечатлился!
– Дуайт, так нельзя сказать, а если даже можно, все равно не стоит.
– Но, Кейт, я считаю тебя очень привлекательной, то есть я никогда еще не западал на женщин твоего возраста!
– Спокойной ночи, Дуайт.
– Кейт, не прогоняй меня! Дай войти. Я не буду ничего требовать, не буду на тебя давить, не думай.
– Нет. Иди домой.
– Да ведь!..
– Нет.
Видно было, как его плечи поникли под объемистой курткой. Облачко пара у него изо рта обреченно поплыло вниз. Потом он опять поднял голову.
– Но хоть на премьеру‑то придешь?
– Если смогу.
– Что тебе стоит, скажи «приду».
– Не обещаю. Иди домой. У меня ноги синеют.
– Я могу их согреть.
– Спасибо, не надо.
– Но ты постараешься прийти?
– Да.
– Ты это говоришь, чтобы от меня отделаться?
– Нет.
– А ты согласишься прийти в качестве моей гостьи, моей девушки?
– Только если ты не найдешь себе ровесницу. А теперь спокойной ночи.
– Отлично!
Дуайт повернулся, чтобы уйти, и включил фонарик. Я стала закрывать окно. Он в очередной раз обернулся:
– Ты серьезно считаешь, что моя идея насчет спасательной шлюпки в Каабе никуда не годится?
– Идея сама по себе неплоха, только чревата летальным исходом.
Он покачал головой, уходя в ночь:
– Облом, черт!
У меня действительно окоченели ноги, и руки, кстати, тоже. Я набрала в ванну немного теплой воды и, закатав пижамные штаны, села на ее край, чтобы отогреть руки‑ноги и восстановить в них кровообращение. Потом вытерлась, вернулась в постель и заснула как убитая.

Глава 6

Ночью шел снег, и утром, когда я раздвинула шторы, снегопад еще продолжался, смягчая пейзаж, добавляя ему выразительности и молчаливого спокойствия. Некоторое время я смотрела, как падают снежинки, потом приняла душ и оделась. Когда я сушила волосы, раздался телефонный звонок.
– Тэлман?
– Доброе утро, Джеб.
– Завтракать будете?
– Не откажусь.
– О'кей, через двадцать минут.
– В вашем доме, я правильно понимаю?
– Ага, на вилле.
– Ясно. Как мне туда попасть?
– Вроде в гараже был грузовик.
– Понятно.
Действительно, в гараже стоял большой «шевроле‑блейзер». Я забралась на водительское место, завела движок с пол‑оборота и покатила по снежным просторам. Дверь гаража закрылась автоматически. Грузовик был оснащен автопилотом, рацией и телефоном, но дорогу я и сама смутно помнила – ошиблась поворотом всего пару раз.
В плане еды на вилле по‑прежнему царил мексиканский стиль. Я сидела вместе со всеми в большой шумной кухне и ковыряла свой «уэвос ранчерос», омлет по‑крестьянски, а Дуайт, пристроившись рядом со мной, бахвалился многочисленными связями в Голливуде, распинался о своей пьесе на Бродвее и в целом вел себя так, словно метил на роль самого любимого племянника.
– Тэлман, на лыжах катаетесь? – проорал Дессу со своего места во главе стола.
– Немного, – отозвалась я.
– Выезд в горы примерно через час; если распогодится – прогноз неплохой. Приглашаю.
– Принимаю, – ответила я, заметив, что начинаю говорить ему в тон.
– Может, и меня захватите? – ухмыльнулся Дуайт.
– Не смею посягать на время, отведенное музе, племянник.
– Ну, знаешь, мне тоже полезно развеяться.
– Вообще‑то, сынок, это я из вежливости. В «вертушке» оставалось одно‑единственное место, и его только что заняла Тэлман.
– Вот оно как. – Дуайт приуныл.
– Не передумали, Тэлман?
– Нет‑нет.
Облака разогнал западный ветер. Мы – человек двадцать, если не больше, – взмыли на «Бритиш Аэроспейс 146» со взлетной полосы Большой Дуги в бесконечное пространство, четко разделенное на синее небо и белую землю. Приземлились в Шеридане, к востоку от горной цепи Бигхорн. Здесь на шоссе нас ждали два вертолета. Мы погрузили лыжи в багажные контейнеры и долетели до нетронутых заснеженных просторов у высоких вершин. Выпрыгнув из зависших в полуметре над землей вертолетов в локальный снежный вихрь, поднятый пропеллерами, мы разобрали лыжи. После этого вертолеты набрали высоту и прострекотали вниз, в долину.
Дессу попросил меня помочь ему с тугим креплением, а все остальные разноцветными кляксами рассыпались по белоснежному полотну склона.
Когда мы остались вдвоем, я спросила:
– Крепление, полагаю, в полном порядке?
– Естественно, – ответил Дессу. Он огляделся. Наши спутники исчезли внизу, в широкой долине. Все застыло в неподвижности, только черные тела вертолетов стремительно уменьшались вдали; их уже не было слышно.
– Присядем?
Мы сели прямо в сугроб, воткнув рядом лыжи; они оцарапали небо пластиковыми когтями своих загнутых концов. Дессу достал кожаный портсигар.
– Курите?
Я покачала головой:
– Только когда пью. Но вы не стесняйтесь.
– Фляжка тоже имеется, но для экстренных случаев.
– Резонно.
Он аккуратно обрезал и зажег длинную сигару, а потом спросил:
– Как считаете, Тэлман: у вас получилось?
– Право, не знаю. Что именно?
– Допустим, произвести на меня впечатление.
– Понятия не имею. Может, вы сами ответите?
– Нет, так не пойдет: мне, черт побери, надо узнать вашу собственную оценку.
– Ну что ж. Полагаю, с вашей точки зрения, к вам явилась упертая феминистка социалистического толка, воспитанная отчасти на американских, отчасти на европейских традициях, причем на самых худших, которой когда‑то крупно повезло и которая не питает должного уважения к порядкам «Бизнеса».
Дессу расхохотался и закашлялся.
– Чересчур жестко, Тэлман.
– Отлично. На то и был расчет. – Это опять вызвало у него смех. – А что, собственно, происходит, Джеб?
– На это буду отвечать не я. Уж извините.
– Тогда кто же?
– Может, и никто, Тэлман. А может, Томми Чолонгаи. Знаете такого?
Как не знать: Первый уровень, судовладелец китайско‑малайского происхождения. Вслух я сказала:
– Да, как‑то встречались.
– Мы с ним пришли к соглашению. Это, кстати, знаменательное событие: мы куда как редко думаем одинаково. Это касается вас, Тэлман. Если уж мы сошлись во мнениях, то…
– То что?
Он выдохнул облачко серо‑голубого дыма.
– То, наверно, попросим вас кое‑что сделать.
– А именно?
– Пока не скажу.
– Почему?
– И этого пока не скажу.
Я так и осталась сидеть, не сводя с него глаз. А он смотрел вдаль, на самую высокую вершину. Клауд‑Пик – когда мы еще были в воздухе, он назвал ее именно так. Тринадцать тысяч футов, высочайшая точка гряды Бигхорн. В сотне километров к северу, в Монтане, когда‑то прижали к ногтю генерала Кастера.
– Знаете, – сказала я, – такая секретность может отбить всякую охоту заниматься делом, если я вообще узнаю, что это за чертовщина.
– Так‑то оно так. Но ничего не поделаешь. – Покосившись на меня, он осклабился. Тут я впервые разглядела его зубы: неровные, желтоватые – по всей видимости, не вставные. – На самом‑то деле, Тэлман, я бы и рад открыть карты, чтоб с этим покончить, но Томми меня не поймет, уговор есть уговор.
– Надо думать, теперь меня ждет встреча с мистером Чолонгаи, верно?
– Да, все к тому идет.
Скрестив руки на груди, я огляделась вокруг. У меня было ощущение, что холод вот‑вот проникнет сквозь глянцево‑красную ткань лыжного комбинезона и приморозит мой зад к снегу.
– Джеб, – заговорила я, – вы оба стоите выше меня, но, во‑первых, сейчас я в творческом отпуске, а во‑вторых, мне думалось, я достаточно сделала для нашей корпорации, чтобы на меня не смотрели… свысока.
– Пусть лучше смотрят свысока, чем вообще не смотрят, – хмыкнул Дессу.
– «Пусть лучше смотрят в упор и видят, чем смотрят и в упор не видят», – вырвалась у меня цитата. – Мэй Уэст, если не ошибаюсь, – пояснила я, когда он вопросительно поднял брови.
– Красотка была.
– Это точно.
Мы скатились вниз, к остальным, затем на подъемнике вознеслись к вершине, где лежал девственно‑чистый снежок, и повторили все сначала – разумеется, за исключением состоявшейся беседы. Вскоре подошло время обеда, и вся компания отправилась во вьетнамский ресторан в Шеридане. Дессу пичкал нас своими планами устройства открытого кинотира, для которого требовался большой запас сменных экранов, а еще лучше – просто этакий валик, а на нем рулон, вроде гигантского свитка: как только один участок продырявят до предела, его можно будет поддернуть вверх или потянуть вниз – и снова пали себе, сколько влезет.
Дальше – больше: Дессу стал излагать совсем уж нелепый прожект. Ему пришлась по душе излюбленная затея всех одержимых манией величия диктаторов: целый стадион угодливых, вышколенных приспешников с цветными табличками в руках. Из этих цветных табличек составляется изображение, которое можно различить только с некоторого расстояния (к примеру, с противоположной трибуны). Я такое видела в телерепортажах. Насколько можно судить, изображение чаще всего представляет собой портрет тупого властолюбца, который в данный момент стоит у руля.
Дессу решил, что это будет незабываемое зрелище, но он вознамерился пойти дальше и сделать изображение подвижным.
Руководители его технических служб, которые в тот день катались с нами на лыжах, тоже загорелись этой идеей и принялись обсуждать возможности ее реализации. Вроде бы все сошлись на том, что исполнителей придется вербовать в странах третьего мира, а еще лучше нанять армейскую дивизию. Изображение можно варьировать при помощи пенопластовых кубов с гранями разных цветов и оттенков, а размер их рассчитать таким образом, чтобы сидящие рядом участники не зашибли друг друга, хотя добиться цветонасыщенности будет трудновато, разве что сделать кубы с подсветкой изнутри, но тогда они станут о‑го‑го какими увесистыми. Вот только управлять этой оравой – с ума сойдешь: надо будет каждого придурка рассматривать как отдельный пиксель, а много ли комбинаций такой сумеет запомнить? Потребуется какое‑то сигнальное устройство. Серьезное программное обеспечение, так сказать.
Я предложила назвать эту систему ЖКД, то есть «жутко‑кретинический дисплей», или, если угодно, СИД, «свето‑идиот». Все страшно развеселились – и понеслось. Как обеспечить бесперебойное питание? Можно ли использовать растратчиков? А не задействовать ли дам(п) экрана?
Пока инженеры сыпали электронными каламбурами, Дессу организовал еще одну дискуссию, чтобы установить, какие изображения будут наиболее эффектно смотреться на этом широчайшем из широких экранов. Вопрос решился в пользу ярких эпизодов спортивных состязаний.
Незаметно выскользнув из‑за стола, я направилась в туалет и задержалась там дольше, чем требовалось, а потом вышла на улицу, где меня не могли увидеть новые знакомые, и проверила, как работает мой мобильник.
– Привет, Кейт. Ты где?
– Ой, извини, Стивен, я… я вообще‑то не тебе хотела позвонить, – соврала я. – Нажала не на ту кнопку.
– Ничего страшного. У тебя все хорошо?
– Да, вполне. А у тебя?
– Все отлично.
– Ну ладно, еще раз прошу прощения.
– Да все нормально. Так где ты находишься?
– В каком‑то городишке… Шеридан, что ли. В штате Вайоминг, если не ошибаюсь.
– Катаешься на лыжах с Дессу?
– Откуда ты знаешь?
– Мужская интуиция. Я тоже там бывал.
– А ты сам сейчас где?
– Да все здесь же, в Вашингтоне… И, кажется, добрался до места назначения. – Я услышала шум транспорта и его слова, обращенные к кому‑то другому: «Да, хорошо». – Пора заканчивать. – Это уже было адресовано мне. – Будем прощаться, о'кей?
– О'кей.
– Голову береги.
– Ты тоже, – сказала я.
А про себя добавила: сердце не уберегла.
На другой день тот же самый «хьюи» доставил меня в Омаху (опять эти огромные оливково‑зеленые наушники; вообще говоря, терпеть не могу «вертушки», будь они неладны, но провожу в них слишком много времени); потом «юнайтедовский» «боинг‑757» до международного аэропорта в Лос‑Анджелесе (сдобная булка на обед; вместо стюардессы – парень с сексапильной задницей; удалось вздремнуть); оттуда «браниффовский» «боинг‑737» до Сан‑Франциско (соседка – к счастью, неразговорчивая, но такая тучная, что не умещалась в кресле, да еще благоухала жареной картошкой).
Наконец взяла напрокат машину и поехала домой, в Вудсайд.
Там было, конечно, теплее, чем в Небраске, зато в доме – холод. Полила свои исстрадавшиеся кактусы, сделала пару звонков. После чего встретилась кое с кем из старых друзей в «Квадрусе» (ресторан в Менло‑Парке, куда частенько захаживают ребята из Пало‑Альто). Здесь объелась, выпила лишнего, весь вечер курила и при этом радостно несла какую‑то чушь.
Пригласила к себе Пита Уэллса. Он – системный аналитик и одновременно мой давний приятель/любовник, с которым до сих пор можно весело провести время и по‑дружески перепихнуться; он, правда, помолвлен с какой‑то счастливицей из округа Марин, так что скоро уже нельзя будет. Мы нетрезво, размеренно и добродушно предавались любви под И. С. Баха в мурлычущем исполнении Глена Гулда.
Спала я хорошо, если не считать того, что мне приснился весьма странный сон: Майк Дэниелc ищет свои пропавшие зубы у меня в саду.
На следующее утро, когда Пит ушел, я, еще не оправившись от легкого похмелья и недосыпа, распаковала дорожные сумки и принялась упаковывать их заново – на этот раз в основном американскими шмотками от модного дома Донны Каран. Отогнала «бьюик» к его собратьям в международном аэропорту Сан‑Франциско; оттуда – «боингом‑747‑400» Японских авиалиний до Токио через Гавайи (вылет задержался на двадцать минут из‑за двух припозднившихся бизнесменов; когда они в конце концов вошли в салон первого класса, спотыкаясь, храбрясь и не глядя в глаза другим пассажирам, я вместе со всеми облила их убийственным презрением. Классное «суси». Прослушала оба альбома «Гарбэдж», а между ними – Мадоннин «Луч света». Удалось поспать). Из Токио на «эйрбасе‑400» компании «Катай Пасифик» прилетела в аэропорт Карачи (мальчуган‑японец показал, как играть с приставкой, встроенной в кресло; потом отлично выспалась – видно, скоро превращусь в путешественницу, которая спит только в самолетах, я про такую в какой‑то песне слышала. При посадке сильно тряхнуло).
Меня не покидало предчувствие, что, с каким бы паспортом ни прилететь в Карачи, на месте выяснится, что следовало брать другой; почему‑то решила в пользу британского и была приятно удивлена: пронесло. Зал прибытия встретил меня жуткой давкой, тяжелыми запахами, удушливой влажностью и скудным освещением. Поверх голов углядела табличку с отдаленным подобием моего имени. Тележку раздобыть не удалось, так что пришлось выставить перед собой дорожный чехол для костюма и с его помощью проложить путь в нужном направлении.
– Миссис Тэлман! – воскликнул молодой пакистанец с табличкой в руках. – Меня зовут Мо Меридалавах. Очень рад знакомиться.
– Вообще‑то я миз Тэлман, но все равно спасибо. Как дела?
– Дела я делаю хорошо. Разрешите… с этими словами он взял у меня из рук сумки. Прошу вас, следуйте за мной. Сюда. А ну прочь с дороги, негодяй!
Дела он и впрямь делал хорошо. В «Хилтоне» не могла заснуть, встала, отшвырнула ногой вчерашние газеты, включила ноутбук и некоторое время читала сайты технических новостей, после чего опять легла и забылась беспокойным сном. Ближе к полудню явился Мо Меридалавах, чтобы отвезти меня в аэропорт. Никогда в жизни не видела такого хаоса на дорогах. Накануне вечером уличное движение было не лучше, но тогда я все списала на час пик. Теперь стало ясно, что время суток тут ни при чем, но при свете дня эта картина ужасала еще больше: бесчисленные двухколесные и трехколесные велосипеды с моторами и без оных, грузовики, плюющиеся черными выхлопами, аляповато раскрашенные автобусы, легковые машины – все это совершенно непредсказуемо двигалось во всех направлениях, либо нам наперерез, либо навстречу неизбежному лобовому столкновению. Мо Меридалавах, энергично жестикулируя, без умолку болтал о своей семье, о крикете и тупости других водителей. Только в аэропорту Карачи я испытала некоторое облегчение.
Меня ждал очередной вертолет: древний, высокий «сикорский», где двигатель – в выпуклом носу, а в кабину приходится залезать по стремянке. Правда, салон был оснащен вполне прилично, но сам видавший виды аппарат допотопной конструкции не внушал доверия. Мо Меридалавах махал мне с поля белым носовым платком, будто провожая в последний путь. Вертолет протарахтел над городом, над мангровыми зарослями на болотах, вдоль побережья, а потом пересек полосу прибоя и полетел через Аравийское море.
Пароход «Лоренцо Уффици» последние три десятка лет использовался в качестве круиз‑ного судна, а до этого был трансатлантическим лайнером – одним из самых последних. Теперь он устарел, его мощные двигатели безнадежно отстали от времени, а сама эта посудина слишком обветшала, чтобы ее можно было переоборудовать хоть с какой‑то выгодой. Она годилась разве что на металлолом – поэтому ее и отправили сюда с генуэзской верфи, где с нее уже сняли все мало‑мальски ценное.
Многие суда из разных стран заканчивают свой путь в бухте Сонмиани. Широкая береговая полоса здесь плавно спускается к морю, так что можно скомандовать «полный вперед», направить судно к берегу – и оно само выскочит на сушу. На этом огромном песчаном берегу скопились целые флотилии списанных кораблей; здесь за бесценок трудятся сотни бедняков из окрестных деревень: разрезают борта газовыми горелками, крепят к отдельным частям корпуса цепи и стальные тросы, а потом – если повезет – отскакивают, чтобы их не убило, когда гигантские лебедки перетягивают куски металла дальше на берег. Там происходит вторая стадия нарезки и растаскивания лебедками, после чего металлолом грузят кранами на железнодорожные вагоны‑платформы, отправляют за тридцать миль в порт, а оттуда морем – на какой‑нибудь сталелитейный завод в любой точке земного шара.
Мне доводилось слышать о бухте Сонмиани, лет двадцать назад я читала о ней в журнале, а не так давно смотрела репортаж по телевидению, но сама никогда там не бывала. Теперь мой путь лежал именно туда, причем по морю. Руководителя Первого уровня Томми Чолонгаи смело можно было считать судовым магнатом. Когда я употребила это выражение в разговоре с Люс, она тут же нарекла его судовым магнитом. Обычно у меня в таких случаях вырывается колкость, но тут, насколько помню, я лишь спросила, есть ли у нее в офисе свой Ксеркс, и к прежней теме уже не возвращалась. В день моего прибытия, как мне сказали, мистер Чолонгаи собирался осуществить свою заветную мечту – взяться за штурвал «Лоренцо Уффици» и на полной скорости врезаться в берег.
«Лоренцо Уффици» до сих пор представлял собой внушительное зрелище. Он стоял на рейде километрах в пятидесяти от берега и в паре сотен метров от личной моторной яхты мистера Чолонгаи, которая в сравнении с громадой парохода выглядела игрушечной. Мы облетели лайнер на уровне его двух высоких труб. Корпус молочно‑белого цвета был испещрен ржавыми потеками; из синей с красным кормовой трубы поднималась тонкая струйка серого дыма. В иллюминаторах отражалось солнце. Пустые шлюпбалки фонарными столбами вытянулись вдоль шлюпочной палубы – на каждом борту оставалось только по одной спасательной шлюпке, ближайшей к капитанскому мостику; два бледно‑голубых бассейна без воды глядели в ослепительное безоблачное небо, прямо как у Балларда.
«Сикорский» приземлился на корме, где еще сохранилась разметка для палубных игр. Один из помощников Чолонгаи, маленький таиландец по имени Пран, которого, как мне смутно помнилось, я когда‑то видела на совещании в «Бизнесе», открыл для меня дверцу вертолета и поздоровался, но не сумел перекричать шум двигателя.
– Сколько лет я ждал этого момента, – сказал Томми Чолонгаи. – Вы позволите, капитан?
– Разумеется, мистер Чолонгаи.
Чолонгаи взялся за медную рукоять и, улыбаясь от уха до уха, повернул ее в положение «полный вперед». Звуковой индикатор пропел соответствующую звенящую трель. Потом Чолонгаи под аккомпанемент других колокольчиков повернул рукоять телеграфа на «стоп», а затем опять на «полный вперед» – и так оставил. Все мы, включая капитана «Лоренцо Уффици», старпома и лоцмана, а также сопровождающих мистера Чолонгаи, наблюдали за его действиями. Двое‑трое из свиты восторженно захлопали, но он скромно улыбнулся и жестом остановил аплодисменты.
Палуба содрогнулась у нас под ногами, когда машины стали набирать обороты. Чолонгаи шагнул к штурвалу; мы последовали за ним. Штурвал имел не меньше метра в диаметре; его рукояти заканчивались медными набалдашниками. Когда судно прошло некоторую дистанцию, разрезая легкую рябь и постепенно прибавляя скорость, Чолонгаи спросил у лоцмана курс и развернул штурвал, сверяясь с компасом у себя над головой. Судно, плавно описав дугу, взяло курс к песчаным берегам бухты Сонмиа‑ни, все еще скрытой за линией горизонта. Идя на скорости примерно в тридцать узлов, мы должны были попасть в прилив.
Довольный тем, что мы вышли на верный курс, мистер Чолонгаи под одобрительные кивки капитана и лоцмана доверил штурвал низкорослому улыбчивому матросу‑китайцу, у которого, казалось, вполне могло не хватить для этого размаха рук.
– Смотри не подкачай. – Мистер Чолонгаи похлопал матроса по плечу и широко улыбнулся. Маленький китаец энергично закивал. – Вернусь через час, ладно? – Ответом опять стали кивки и улыбки.
Он развернулся и обвел глазами присутствующих; его взгляд остановился на мне.
– Прошу, миз Тэлман. – Чолонгаи указал в направлении выхода.
Мы сидели на солнечной палубе, прямо под иллюминаторами ходовой рубки, под защитой наклонных стеклянных панелей, которые были испещрены застывшими потеками соленой воды и загажены чайками. Над головой трепетал парусиновый тент. Нас было всего двое; мы расположились на дешевых пластиковых стульях за таким же белым столиком. Стюард‑малаец в белом кителе подал кофе глясе.
Воздух был плотным и горячим, и слабый бриз, украдкой проникавший за стеклянные щиты, не приносил никакой прохлады. На мне был светлый шелковый костюм (ничего легче у меня с собой не оказалось), но я чувствовала, как у меня между лопатками катится пот.
– Мой друг Джеб сказал, что у вас возникли вопросы, миз Тэлман, – сделав глоток охлажденного кофе, начал Чолонгаи. Он казался тугодумом; среднего роста и плотного телосложения, с гладкой кожей, с колючими седеющими волосами. Когда мы вышли на палубу, он надел темные очки. При том, что солнце светило ярко, а все вокруг было выкрашено белой краской, даже в тени парусинового зонта у меня слепило глаза, и я порадовалась, что не забыла свои «рей‑бэнз».
– Как мне показалось, – произнесла я, разглядывая сверкающий краской борт, – от меня что‑то скрывают, мистер Чолонгаи. – Я улыбнулась и пригубила кофе. Очень холодный, очень крепкий. У меня по спине пробежали мурашки: глоток холода и слепящая белизна неожиданно вернули меня в снежные просторы Вайоминга. Он кивнул:
– Так и есть. Нельзя же всем все рассказывать.
Что ж, такая афористичность была вполне уместна.
– Разумеется, – ответила я.
Чолонгаи немного помолчал. Отхлебнул кофе. Я поборола в себе желание заполнить паузу.
– Ваши близкие родственники, – наконец‑то обозначил тему Чолонгаи, – вы их часто навещаете?
За стеклами темных очков у меня дрогнули веки.
– Получилось так, что близкими родственниками мне приходятся две разных семьи, – сказала я.
– Судьба к вам поистине благосклонна, – заметил Чолонгаи без видимых признаков иронии.
– К сожалению, и с первой, и со второй семьей мы редко собираемся вместе. Я была единственным ребенком, воспитывалась без отца, а у моей матери, которая давно умерла, тоже не было ни братьев, ни сестер. Родного отца я видела всего один раз. Миссис Тэлман стала мне второй матерью… или, правильнее сказать, близкой родственницей. С ее мужем я встречалась лишь однажды, на слушаниях в суде, когда она… то есть они готовились меня удочерить. – Конечно, я не собиралась открывать Чолонгаи те подробности, которые нельзя было почерпнуть из моего личного дела, – полагаю, он заранее поручил своим помощникам изучить его вдоль и поперек.
– Это очень грустно.
– Согласна; и все же мне очень повезло.
– В смысле карьерного роста?
– Ну и в этом тоже. Но прежде всего в том, что меня любили.
– Понимаю. Иными словами, ваша матушка вас любила?
– Да.
– Каждая мать любит свое дитя.
– Разумеется. Но мне особенно повезло. Она сумела сделать так, чтобы я ощущала ее тепло, чтобы понимала свою исключительность, чтобы была за ней как за каменной стеной. В ее судьбе было много мужчин, и кое‑кто из них был скор на расправу, но меня ни один из них и пальцем не тронул; при этом она изо всех сил скрывала, что они дают волю рукам. Конечно, мы жили бедно, и нам приходилось нелегко, но начало моего пути было удачнее, чем у многих других.
– А потом вы познакомились с миссис Тэлман.
Я кивнула:
– Да, потом появилась миссис Тэлман, и это было самой сказочной удачей в моей жизни.
– Я знал миссис Тэлман. Это была достойная женщина. Жаль, что она не могла иметь детей.
– А у вас есть семья, мистер Чолонгаи?
– Одна жена, пятеро детей, двое внуков и третий на подходе, – ответил он с широкой улыбкой.
– Значит, и к вам судьба благосклонна.
– Поистине благосклонна. – Он сделал еще один глоток кофе. При том, что его лицо частично закрывали очки, у меня создалось впечатление, будто от ледяного напитка у него ноют зубы. – Вы позволите задать вам вопрос личного свойства, миз Тэлман?
– Почему бы и нет?
Он покивал, а потом спросил:
– Вы никогда не думали о том, чтобы самой стать матерью?
– Конечно думала, мистер Чолонгаи.
– И решили воздержаться?
– Пока – да. Мне сейчас тридцать восемь. Не стану утверждать, что это расцвет детородного возраста, но я вполне здорова и поддерживаю хорошую форму, так что еще могу передумать. – На самом‑то деле я прекрасно знала, что вполне способна родить: в возрасте тридцати пяти лет я из любопытства проверилась в клинике, повторила то же обследование пару месяцев назад, и оба раза получила заключение, что практически здорова и противопоказаний к беременности не имею. Никаких нарушений цикла, никакой патологии внутренних органов, так что отсутствие у меня детей объяснялось моим личным решением, а не волей судьбы.
И опять Чолонгаи кивнул:
– Так‑так. Я понимаю, это не вполне прилично, но позвольте спросить: вы приняли такое решение потому, что вам не встретился подходящий человек?
Я пригубила кофе глясе и порадовалась, что солнцезащитные очки делают мой взгляд непроницаемым.
– Смотря что вы имеете в виду.
– Объяснение должно быть более детальным. Прошу вас.
– Смотря кого считать подходящим человеком. На мой эгоистичный взгляд, подходящий человек мне как раз встретился. Но он женат. Получается, что по большому счету это неподходящий человек.
– Понимаю. Сочувствую. Я пожала плечами:
– Ничего страшного, мистер Чолонгаи. Я же не чахну от тоски.
– Вас не назовешь эгоисткой: насколько мне известно, вы жертвуете значительные суммы на благородные начинания.
В «Бизнесе» подобные высказывания – не редкость: издавна существующее требование финансовой прозрачности ведет к тому, что никто не может тайно кичиться своей благотворительностью. Если кто‑то заинтересуется твоими личными делами, ему не составит труда определить, каким силам ты сочувствуешь, какую систему чеков и компенсаций для себя выбираешь, чтобы примирить совесть и должностные обязанности.
– Тем не менее я – порядочная эгоистка, – пришлось мне ему возразить. – Отдаю деньги на благотворительные цели только для того, чтобы спокойно спать по ночам. По моим прикидкам, за душевный покой я должна выкладывать примерно десять процентов своего дохода. Так сказать, десятину. – Опять спасительный кофе. – Почти как религиозный обряд, на большее я не способна.
Чолонгаи улыбнулся.
– Жертвовать на благотворительность весьма похвально. Вы правы, всем от этого хорошо.
– Не все так думают. – Мне вспомнились некоторые из руководителей – в основном обосновавшиеся в Штатах, – которые презирали тех, кто жертвует свои деньги на что бы то ни было, за исключением, может быть, Национальной стрелковой ассоциации.
– Вполне вероятно, они… потакают себе каким‑то другим способом.
– Вполне вероятно. Мистер Чолонгаи…
– Прошу вас, называйте меня Томми.
– Хорошо, Томми.
– А я, если можно, буду называть вас Катрин.
– Почту за честь. Итак, Томми, мне бы хотелось выяснить, какое это имеет отношение к делу.
Он поерзал на стуле. На короткое время сняв очки, потер уголок глаза суставом согнутого пальца.
– Мы можем побеседовать на условиях конфиденциальности, Катрин?
– Я думала, эта беседа с самого начала была конфиденциальной. Но в общем, да. Конечно, можем.
– Это имеет отношение к Тулану.
– К Тулану? – Такого оборота я не ожидала.
– Именно. Мы хотим вас просить переориентироваться на другое дело.
Я не ослышалась? Наверно, он хотел сказать «на другое тело» – хотя это могло означать то же самое.
– В каком смысле?
– В смысле вашей работы.
Меня обдало холодом, как будто я окунулась в кофе со льдом. Где я дала маху? Что меня ждет? Собравшись с духом, я заметила:
– Мне казалось, я справляюсь со своими обязанностями.
– Безусловно. Поэтому нам нелегко обращаться к вам с такой просьбой.
Охвативший меня ужас отступил, но я все еще была уверена, что не услышу ничего хорошего. Сердце колотилось, как бешеное. Мне вдруг пришло в голову, что тонкая шелковая блуза и жакет без подкладки неуместны во время учащенного сердцебиения: посторонние могут увидеть, как трепещет легкая ткань. По‑видимому, от этого особенно страдают женщины и полные мужчины: у них особая частота настройки, которая увеличивает амплитуду колебания груди. Расслабься, подруга. Я кашлянула.
– Что именно вы хотите мне поручить, Томми?
– Стать в некотором роде нашим послом в Тулане.
– Послом?
– И даже более того. (Более того? Куда уж более?!) Прежде всего мы попросим вас отправиться в эту страну и составить отчет. Осмотреться на месте, определить, по возможности, направление развития, выявить тенденции – социальные тенденции, если угодно, – иными словами, сделать прогнозы точно так же, как вы делаете в области развития науки и техники. Улавливаете связь?
– Кажется, да. Но почему это вдруг потребовалось?
– Потому, что наше положение весьма щекотливо. Стоит нам обосноваться в Тулане – и тайное станет явным. Мы будем так уязвимы, как не были с пятнадцатого века.
Само собой, он намекал на Швейцарию: в конце пятнадцатого века она стала практически независимой, и «Бизнес», который всегда тяготел к островкам стабильности, хотя бы относительной, начал пускать там корни. Чолонгаи, между прочим, упустил из виду еще один непростой момент, вторжение наполеоновских армий в 1798 году, но это к делу не относится.
– А разве у нас нет специально подготовленных людей? – спросила я.
Несомненно, такие люди у нас были, а если нет, то мы могли бы нанять самых видных специалистов. В таких случаях экономить не стоит, лучше привлечь университетских профессоров и толпы аспирантов. Социологов хлебом не корми – только пусти их в такое место, как Тулан.
– Не тот уровень, Катрин. Нам требуется человек, которому можно доверять. Это значит, что нас устроит только сотрудник «Бизнеса», безраздельно преданный нашим интересам. Конечно, такому критерию отвечают сотни людей. Но у нас есть и другие требования. Нам нужен человек, который умеет смотреть на вещи извне, без оглядки на свою принадлежность к корпорации, человек, который сочувствует жителям Тулана. Человек, способный разделить их взгляды и дать нам рекомендации по поводу того, как наилучшим образом совместить их интересы и потребности с нашими.
Чолонгаи подался вперед и сцепил руки на белой пластиковой столешнице. У нас под ногами вибрировала палуба, а рядом вибрировали стеклянные щиты – судно, набирая обороты, неслось к берегу.
– Тулан – это вам не Фенуа‑Уа. Население Тулана приближается к миллиону. Было бы затруднительно всех до единого выселить или обеспечить квартирами в Майами. Похоже, люди там не строптивые, преданные венценосной династии, но чтобы сделать ставку на эту страну, что как раз и входит в наши планы, мы должны получить прогнозы относительно чаяний ее народа и сделать определенные шаги навстречу этим чаяниям.
– То есть, скажем, не захочет ли народ в будущем перейти на демократический путь развития?
– Примерно так.
– Иными словами, я должна переквалифицироваться на шпионаж?
– Нет‑нет, – у Чолонгаи вырвался легкий смешок. – Разве что мы будем называть шпионажем вашу нынешнюю работу с компаниями, в которые мы собираемся вложить средства. Предположительно, вы будете трудиться в равной степени на благо туланского народа и на благо нашей корпорации.
– Что для этого потребуется?
– Для этого потребуется, чтобы вы переехали в Тулан. Вероятно, на первых порах вы сможете по совместительству выполнять и свои нынешние функции, но со временем делать и то и другое на должном уровне будет невозможно.
– Вы хотите сказать, мне придется постоянно жить в Тулане?
Чолонгаи кивнул:
– Именно так.
Тулан. На меня нахлынули воспоминания о нескольких днях, проведенных в этой стране. Тулан (или, во всяком случае, его столица, Тун, ибо других мест я, по сути, не видела) – это горы. Сплошные горы. И дожди. Горы такие, что даже на высоте двух‑трех миль над уровнем моря приходится задирать голову, чтобы увидеть (если не помешают плотные облака) заснеженные вершины. Ровных участков практически нет. Разве что футбольное поле, будь оно трижды проклято, которое по мере надобности используется как взлетно‑посадочная полоса. Все в дыму, несет паленым кизяком; глазастые дети кажутся толстыми, потому что тепло укутаны; низкорослые мужчины, сгорбившись, тащат на спине вязанки хвороста; сидящие на корточках старухи, стыдливо пряча лица, раздувают огонь в очагах; козы, овцы, яки; более чем скромный дворец монарха, немногочисленные грунтовые дороги и одна‑единственная полоска асфальта – гордость аборигенов; невероятные истории о вдовствующей королеве, которую я не имела счастья лицезреть, огромные монастыри – этакие кляпы в горных пастях, недостаток кислорода, из‑за которого вскакиваешь по ночам от удушья, скрипучие молельные ветряки, теплое молочное пиво с горьким привкусом. И, конечно, мой поклонник – принц. Я собралась с духом:
– Сейчас мне трудно дать вам ответ.
– Похоже, у вас нет выбора.
– А что, если я откажусь?
– Тогда мы будем надеяться, Катрин, что вы сможете и дальше выполнять свои нынешние функции. А нам придется подыскать кого‑то другого – возможно, даже не одного человека, а группу лиц, которая возьмет на себя работу в Тулане.
– Меня вполне устраивает мое положение, Томми. – Я попыталась изобразить смущение. – Мне нравится суета Силиконовой Долины. Нравится жить в Лондоне и ездить по Европе. Нравится перемена мест. Мне по душе ночные столицы, высококлассное обслуживание в отелях, большой выбор вин, круглосуточно открытые супермаркеты. Вы же хотите сослать меня в захолустье, где даже нет нормальных туалетов.
– Это мы понимаем. Приняв наше предложение, вы будете самостоятельно решать, сколько времени вам проводить в Тулане, а сколько‑в других странах. Предполагается, что вы сами нас уведомите, если сочтете, что физически не в состоянии оставаться в Тулане столько времени, сколько потребуется для выполнения ваших обязанностей. – Он сделал паузу. – Для вас будут созданы все условия. Мы готовы полностью воссоздать там ваш калифорнийский дом – только скажите. В вашем распоряжении будет самолет корпорации. И, разумеется, вы сможете сами набрать себе штат.
– Такие привилегии положены только руководителям Второго уровня.
– Статус Второго уровня, считайте, вам обеспечен.
Боже праведный.
– Обеспечен?
– Все наши коллеги, на всех уровнях, поймут важность союза с Туланом, как только у нас появится возможность известить их о состоявшейся сделке. Не могу представить, чтобы кто‑то проголосовал против вашего повышения, поскольку оно будет соответствовать вашему положению в стране назначения, а также вашей роли в корпорации.
Попросту говоря, Второй уровень был у меня в кармане.
– Но ведь договор с принцем еще не подписан?
– Пока нет. Формально остается лишь уладить кое‑какие детали.
– А мое согласие, случайно, не входит в число этих деталей?
Чолонгаи с удивленным видом откинулся на спинку стула.
– Нет. – Его взгляд скользнул по борту, поднимающемуся к ходовой рубке. – Нам не вполне ясно, почему принц тянет с заключением договора: то ли хочет добиться более выгодных условий, то ли собирается пойти на попятную. Это весьма досадно. Возможно, его пугают масштабы предстоящей сделки. Ведь она противоречит многовековым традициям и, по большому счету, наносит ущерб его семье.
– В таком случае, хорошо, что у него нет детей. – Я все еще не могла оправиться от растерянности. – А на каких конкретно условиях государство перейдет к нам? Где гарантии того, что оно действительно станет нашим?
Чолонгаи только махнул рукой:
– Это долго объяснять, но мы создадим правящий орган, куда войдут менеджеры Первого уровня. Главой государства по‑прежнему остается принц.
– А кто его сменит?
– Если у него не появится прямых наследников, то трон перейдет к его десятилетнему племяннику. В настоящее время он обучается в Швейцарии, в одной из наших школ. – Чолонгаи улыбнулся. – Отличник.
– Молодец. – Я постучала пальцами по пластмассовому столу и задумалась. – Томми, чья это была идея?
– О чем вы, Катрин?
– Кому первому пришло в голову поручить это дело мне?
Он на мгновение замер.
– Право, не знаю. Запамятовал. По всей видимости, ваша кандидатура была выдвинута на заседании правления, но в каком месяце и кем именно – не припоминаю. В протокол такие детали не заносятся. Ко всему прочему, заседания носят закрытый характер. А какое это имеет значение?
– Просто интересуюсь. Тогда, если можно, другой вопрос: кто в курсе этого решения?
Судя по всему, Чолонгаи ожидал этого вопроса.
– Сотрудники Первого уровня. Кроме них, по‑моему, никто. Мне и Ж. Э. Дессу было поручено проанализировать ситуацию и… вынести окончательное решение. – Он покосился на стюарда, идущего к нам с большим серебряным подносом, на котором, как мне показалось, покоился портативный компьютер. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это спутниковый телефон. – Прошу меня простить, – сказал Чолонгаи, поднимая трубку. – Алло? – Тут он что‑то зачастил по‑китайски, а может, по‑малайски – я не смогла определить.
Он положил трубку и сделал стюарду знак удалиться.
– Кое‑кто летит сюда на встречу с вами, – сообщил он.
– Неужели? Прямо сюда?
– Совершенно верно. Вам кое‑что привезут. Подарок.
Уставившись на него, я еще раз порадовалась, что мои «рей‑бэнз» позволяют скрыть замешательство.
– Так‑так.
Со стороны кормы донесся стрекот невидимого пока вертолета.
– Я знаю этого человека? – только и спросила я.
Чолонгаи склонил голову набок:
– Возможно. Его зовут Адриан Пуденхаут. Мы с Праном смотрели, как приземляется вертолет Пуденхаута – точно в том же месте, где высаживалась я. Однако его доставил «белл» – обтекаемый и с убирающимся шасси (мне стало завидно). Пуденхаут вышел к нам в светло‑синем костюме. В руке он держал тонкий металлический кейс. Пран рванулся было предложить свои услуги, но Пуденхаут прижал кейс к груди.
Мы пошли по палубе, а вертолет поднялся в воздух, подобрав шасси и слегка наклонив нос к земле, которая едва виднелась на горизонте.
– Добрый день, миз Тэлман, – произнес Пуденхаут.
– Еще раз здравствуйте.
– Спасибо, вы нам больше не понадобитесь. – Он обернулся к Прану, который с поклоном улыбнулся и тут же исчез. Пуденхаут залез сначала в один карман и достал оттуда громоздкий мобильный телефон, а потом в другой – и вытащил Г‑образную деталь. Когда он присоединил эту загогулину к мобильнику, получился спутниковый телефон, размером даже меньше, чем у мистера Чолонгаи.
Он нажал пару кнопок и поднес трубку к уху, не спуская с меня глаз. В его темных очках отражалось мое лицо, тоже в темных очках.
Из телефона послышался сигнал.
– Я на борту судна, сэр, – отрапортовал он и протянул мне аппарат, который оказался довольно увесистым.
– Слушаю.
Как и следовало ожидать, в трубке раздался голос Хейзлтона:
– Миз Тэлман? Катрин?
– Да. Это вы, мистер Хейзлтон?
– Узнала? У меня для тебя кое‑что есть. Адриан покажет. Диск потом оставь себе.
– Хорошо. – Я ни сном ни духом не ведала, о чем идет речь.
– Это все. Приятно было услышать твой голос. Всех благ. – Телефон пискнул и отключился.
Пожав плечами, я вернула аппарат Пуденхауту. В ложбинке над верхней губой у него дрожала капля пота.
– Надеюсь, хоть вы в курсе дела, – сказала я ему, – а то я вообще не понимаю, что к чему.
Пуденхаут кивнул. Осмотревшись, он указал на ряд больших иллюминаторов чуть дальше от того места, где мы стояли.
– Давайте уйдем с открытой палубы. По‑видимому, раньше здесь был просторный салон или ресторан. Ноги ступали по металлу, на котором кое‑где сохранились полосы протертого до дыр коврового покрытия и клочья подкладки. Навесной потолок сняли, а систему освещения демонтировали. Мы нашли в углу столик на металлической опоре; вокруг мерно раскачивались лианы серых проводов, на которых прежде висели светильники. Перед нами высилась переборка с многочисленными люками и дверцами. Слева, справа и сзади от нас в иллюминаторы врывался дневной свет, словно туда били мощные прожектора.
Пуденхаут щелкнул защитной крышечкой кодового замка, покрутил три колесика, потом поднял защелки, открыл кейс и вынул оттуда портативный проигрыватель видеодисков.
– Неплохо! – оценила я.
– Хм‑м‑м, – невнятно промычал он в ответ.
Я вытянула шею, чтобы заглянуть в кейс: там больше ничего не было. Пуденхаут нахмурился и захлопнул крышку. Он повернул проигрыватель ко мне и, протянув руку поверх экрана, быстро нажал на одну из кнопок. Устройство тихонько загудело, экран засветился, но изображения не было.
– Сейчас вы увидите то, что мне поручено вам показать. Пообещайте никому не говорить об этом ни слова.
– Ну, допустим.
Его, похоже, не вполне удовлетворил мой ответ, но, помедлив, он выговорил: «Хорошо», перегнулся через экран и нажал еще одну кнопку. Экран ожил.
Изображение видела только я: Пуденхаут сидел по другую сторону экрана. Картинка была не хуже, чем видеофильм, почти такого же качества, как телепередача. Сначала на экране возникла темноволосая женщина европейского типа, в летнем платье и легком пиджаке, входящая в какое‑то здание на оживленной улице. Движение на проезжей части было правосторонним; по автомобилям я догадалась, что дело происходит в Америке. У меня создалось впечатление, что и съемка велась из машины. Маленькие цифры в правом нижнем углу экрана указывали дату и время: 10/04/98, 13:05. Это могло означать либо десятое апреля, потому что в Великобритании сначала пишется число, а потом месяц, либо четвертое октября, потому что американцы, наоборот, сначала указывают месяц, – в таком случае материал был отснят ровно месяц назад.
Картинка сменилась. Теперь я видела освещенную солнцем спальню с задернутыми тюлевыми занавесками, которые слегка колыхались, – наверно, окно было открыто. По всей видимости, камера стояла где‑то на шкафу и смотрела вниз. Качество изображения немного ухудшилось. Цифры, показывающие дату и время, исчезли. Женщина – вероятно, та же самая – подвела к кровати высокого мужчину в деловом костюме и стала его целовать. Это был загорелый человек с темными волосами и аккуратной бородкой. Они сорвали с себя пиджаки и вместе рухнули на кровать. Потом они принялись торопливо раздевать друг друга. Я посмотрела на Пуденхаута, вопросительно подняв брови. Он смотрел на меня в упор, но совершенно бесстрастно.
У любовников были красивые тела. Сначала она сделала ему минет (по‑моему, член у него был коротковат и заметно искривлен вправо, но тут уж ничего не поделаешь), потом они порезвились в позе «69» и, наконец, несколько минут совокуплялись в традиционной «миссионерской» позе, причем без презерватива. Похоже, оба получали удовольствие. Я откашлялась. Ну и ну; мне и без того было жарко. Экран мигнул. Теперь мужчина взял женщину сзади. Оба смотрели почти в камеру, но, похоже, не догадывались о ее существовании. У меня возникло смутное ощущение, что я знаю этого типа, но уверенности не было. На этот раз он достиг оргазма немного позже, чем его партнерша. Все это напоминало реальный секс, а не порнофильм, потому что зрителю показывали только изогнувшиеся спины и никаких крупных планов женского лица или мужской задницы; кроме всего прочего, его сперма излилась в нее, а не на женскую физиономию, не на грудь или как там бывает в порно.
Затем еще несколько сцен – как они лежат в постели, сперва поверх одеяла, потом укрывшись; как шепчутся, улыбаются и перебирают волосы друг друга. Картинка сменилась еще раз: мужчина выходит из здания, ловит такси. Такси – желтое, так что практически на сто процентов местом действия были Штаты. Скорее всего, Нью‑Йорк. Опять смена кадра: женщина спускается по ступеням и тоже уходит. Индикатор даты/времени показывает, что свидание длилось почти два часа. На этом все. Изображение пропало.
Я откинулась на спинку стула. Пуденхаут не спускал с меня глаз.
– Что дальше?
– Закончилось?
– Да.
– Не могли бы вы нажать на кнопку и вытащить диск?
Наклонившись, я окинула прибор взглядом и отыскала нужную кнопку. Диск выехал; я сняла его с подставки.
– Оставьте, пожалуйста, это себе.
Я сунула диск в боковой карман жакета.
– А вы сами это смотрели? – поинтересовалась я.
– Нет, не смотрел.
– Мне кажется, здесь какое‑то недоразумение.
Ситуация становилась более чем забавной: Пуденхаут, на своем суперсовременном вертолете, с чемоданчиком, как у голливудских злодеев, с миниатюрным спутниковым телефоном и новейшим DVD‑плеером проделал весь этот путь исключительно для того, чтобы показать мне любительскую порнографическую короткометражку.
Как бы то ни было, у него хватило такта изобразить растерянность.
– Что…– начал он и нахмурился. – Вы должны были… По‑моему, от вас ждали, что вы кого‑то узнаете.
Тот герой‑любовник и в самом деле показался мне знакомым. Узнала ли я его? Вроде нет. Я отрицательно покачала головой.
– Вы уверены? – Пуденхаут заволновался.
– Я могу забыть лицо, но никогда не забываю… ладно, это к делу не относится.
Пуденхаут поднял руку:
– Одну минуту.
Он отошел метров на десять, пройдя сквозь джунгли свисающих проводов. Встав ко мне спиной, он сделал попытку позвонить по спутниковому телефону. Не получилось. Он его долго тряс (что вызвало у меня легкое злорадство), еще раз набрал номер – и опять безуспешно.
– Наверно, лучше выйти на открытую палубу, – крикнула я ему. Он обернулся. – Спутник, – пояснила я, указывая вверх.
Он кивнул и двинулся к иллюминаторам.
Солнце осветило его фигуру; сказав в трубку несколько слов, он стал призывно махать мне рукой.
Кейс остался лежать на месте. Когда я приблизилась, Пуденхаут протянул мне телефон. Теперь все его лицо покрылось испариной.
– Катрин?
– Это вы, мистер Хейзлтон?
– «Ах, милый, ты не одинок: и нас обманывает рок», – рассмеялся он в трубку.
– «И рушится сквозь потолок на нас нужда», – отозвалась я.
– Вот именно. Чтобы не обмануться, лучше не строить слишком много планов. Ты, часом, не водишь за нос бедолагу Адриана? Действительно никого из персонажей не узнала?
– А я точно видела именно то, что предназначалось для моих глаз?
– Мужчина и женщина занимаются сексом в отеле? Оно самое.
Я улыбнулась бедолаге Адриану, который промокал лоб носовым платком.
– Понятно. Нет, я их не узнала.
– Вот незадача. А уж какая была вокруг этого секретность. – Пауза. – Видимо, придется подсказать.
– Видимо, да.
– А может, лучше пока не говорить? Вдруг ты догадаешься, если будет время подумать?
– Лучше скажите.
– Хмм… Катрин, я бы попросил пока об этом не распространяться. Никому не показывай этот диск. Со временем он может тебе принести немалую пользу.
– Мистер X., если вы мне не скажете, я, чего доброго, поддамся соблазну запустить вашу видеозапись в Интернет – чем черт не шутит: вдруг кто‑нибудь другой узнает этих юных влюбленных и откроет мне глаза.
– Скажешь тоже, Катрин. Это было бы крайне безответственно. Не надо своевольничать.
– Я и так слишком долго остаюсь в неведении. Почему бы не рассказать мне все открытым текстом?
Еще одна пауза. Где‑то совсем рядом, чуть впереди, взревела корабельная сирена. Мы с Пуденхаутом даже вздрогнули.
– Что это было? – встревожился Хейзлтон.
– Судовой сигнал, – ответила я.
– Невероятно громкий.
– Даже вас оглушило? Итак, кого я должна была узнать, мистер Хейзлтон?
– Возможно, я перестраховщик, но Адриану совсем не обязательно это слышать.
Я улыбнулась Пуденхауту.
– Совершенно с вами согласна. – Я повернулась, отошла на несколько шагов в сторону и одарила Пуденхаута очередной улыбкой. Тот поджал губы. Потом он вернулся в тень и стал наблюдать за мной, скрестив руки на груди.
Слышно было, как Хейзлтон перевел дыхание.
– Героиня тебе даже отдаленно никого не напомнила?
Выходит, надо было смотреть на дамочку! Я напрягла память.
– Нет, не припоминаю.
– Может быть, когда вы встречались, у нее были светлые волосы. Причем довольно длинные.
Светлые волосы. Я представила себе лицо этой женщины (как ни досадно, она почему‑то запомнилась мне в момент оргазма, с запрокинутой головой и раскрытым в крике блаженства ртом). Отгоняя от себя этот образ, я стала мысленно удлинять и осветлять ее волосы.
Вполне возможно, подумалось мне, когда‑то мы с ней встречались и даже знакомились. Вполне возможно, ее лицо было мне чем‑то неприятно. Вызывало нежелательные ассоциации.
– Ну, как успехи, Катрин? – спросил Хейзлтон. Похоже, ему нравилась эта игра.
– Кажется, что‑то забрезжило, – неуверенно сказала я. – Но очень смутно.
– Сказать?
– Скажите, – попросила я (а про себя добавила: «садист»).
– Ее зовут Эмма.
Эмма. С этим именем определенно связано что‑то мерзкое. Да, я ее видела, это точно, но, скорее всего, только однажды. Но кто она, черт возьми, такая, и почему мне так неприятно о ней думать?
И тут до меня дошло – в тот миг, когда он назвал ее фамилию.
Через полчаса все столпились на капитанском мостике «Лоренцо Уффици»; меня придавили к каким‑то еще не размонтированным приборам под иллюминаторами. Я смотрела, как береговая линия мчится на нас со скоростью тридцать узлов. «Лоренцо Уффици» должно было вынести на берег ровно между полуразрушенным грузовым судном и огромным остовом, чего – неизвестно, так как на ребрах‑шпангоутах не осталось ни единого листа обшивки. По обе стороны от нас простирались километры песка, а на них – множество судов всех видов и размеров на разной стадии демонтажа: над одними, совсем недавно оказавшимися на берегу, работать еще не начинали, от других оставался только киль и отдельные стрингера; необъятный пологий берег с пятнами нефти усеяли крохотные фигурки, тут и там спорадически вспыхивали бесконечно малые огоньки, а над останками кораблей, над заваленной ломом косой и дальше, в глубине бухты, вздымались косые столбы дыма.
По нашему судну пробежала легкая дрожь. Его нос начал подниматься, край прибора, у которого я стояла, впился мне в бедро и живот. Телеграф отзвонил «полный стоп». Несколько человек разразились одобрительными возгласами. Томми Чолонгаи, все еще держась за штурвал, рассмеялся и тут же задохнулся от резкого торможения. Старая посудина стонала и скрипела, откуда‑то снизу донесся грохот, словно там рухнула посудная лавка. Нос «Лоренцо Уффици» дальше и дальше вгрызался в песок, в глубь берега, постепенно заслоняя мертвенный пейзаж. Бросив взгляд налево, я увидела, что вынесшие нас на берег волны прибоя углом белой пены обрамляют край покрытого ржавчиной сухогруза. Теперь уже все гремело и стучало, палуба, казалось, прогнулась у меня под ногами, а дальний из правых иллюминаторов вылетел из рамы и исчез внизу, в искрящемся песке.
Треск, скрип и продвижение вперед длились еще несколько секунд; затем, после озноба агонии и прокатившегося по всему кораблю последнего толчка, который наградил меня синяком и едва не шарахнул головой о переборку, старый лайнер лег в свою могилу, грохот умолк, и мое бедро обрело желанный покой.
Вновь раздались восторженные возгласы и аплодисменты. Томми Чолонгаи поблагодарил капитана и лоцмана, а затем эффектным жестом перевел телеграф на «все двигатели выключены».
Я взглянула на Адриана Пуденхаута – он мог бы улететь раньше, но решил остаться на борту: вот уже минут десять его лицо покрывала нездоровая бледность, хотя шторма не было и в помине. Прижимая к себе заветный чемоданчик, он слабо улыбнулся.
Улыбаясь в ответ, я повторяла про себя: «Эмма Бузецки».
То самое имя.
– Ее фамилия – Бузецки, – сообщил мне Хейзлтон по спутниковому телефону полчаса назад, перед тем как повесить трубку. – Это Эмма Бузецки. Жена Стивена.

Глава 7

Мне только что пришла в голову ужасная мысль.
Тебе приснилось, что ты просыпаешься, а тебе на прошлой неделе вырвали все зубы. Майкл, у меня для тебя плохие новости…
Да нет, я серьезно. Но все о том же. Помнишь, я летал на переговоры с одним человеком?
Он‑то тут при чем?
У него есть дочь. Смазливая, вся из себя европейская; жаждала остаться со мной наедине, когда папаша был в отлучке. Понимаешь, о чем я?
Дьявольщина, потаскун чертов. Да нет, ты просто кретин. Поставил под угрозу сделку такого масштаба, спутавшись с кем – с дочерью босса? Хоть стой, хоть падай. Ты что, решил меня растрогать? Чтобы я подумала: не пора ли его повысить. Чтобы раззвонила это всему Четвертому уровню? Ты что, больной? Ты пьян? Каким местом ты думаешь, Микки‑бой?!
Слушай, не кипятись. Так уж вышло, понимаешь? Она сама мне на шею вешалась. Между прочим, она не ребенок: лет 19, наверно. Можно сказать, она меня изнасиловала.
Ну, разумеется.
Только она мне не дала – как бы это сказать – довести дело до конца.
Продолжай.
Так что я – ртом.
Ах, вот оно что. Понимаю твою трудность/озабоченность. Однако то, что с тобой сделали, произошло на этом конце, а не на том. Я имею в виду твою поездку, а не часть тела.
Так или иначе. Это тебя не наводит ни на какие мысли?
Говоришь, заинтересованное лицо не придало никакого значения твоей беззубости?
Абсолютно.
Плохой признак. Вспомни свои предыдущие встречи с ним, но уже после того, как ты спелся с его дочуркой. Как он с тобой разговаривал?
Ну, может, чуть холоднее. Помнится, я это упоминал. Можно было подумать, переговоры вернулись на пару витков назад. Я думал, это просто уловка такая. Но он всегда был со мной вежлив. И даже очень.
Ну ты и болван. Значит, сначала он с тобой холоден, потом ты лишаешься половины зубов, а он начинает расточать тебе улыбки. Поставь себя на его место: кто‑то тебе досаждал, ты с ним держался весьма прохладно, хотя в интересах дела вынужден был терпеть, а потом исподтишка ему напакостил – и тебе стало гораздо проще и приятнее с ним общаться.
Ты мне кто, наставница? Или учитель жизни? Йода выискался. В юбке.
Считай, что получил от меня выговор. Поверить не могу… хотя нет, могу. Ты же у нас настоящий мужчина. Нам еще повезло, что ты не пытался переспать с его женой или, скажем, вступить в половые сношения с его любимой площадкой для гольфа. Даже странно: целых восемнадцать дырок – такие возможности. Вообще‑то сама не понимаю, почему я так легко об этом говорю. Если серьезно, ты просто пал в моих глазах. Надо же было так влипнуть. Но сделка все же состоялась, верно? Не получится так, что нас из‑за какой‑то мелочи кинут? – ох, извини, тебе будет понятнее, если сказать «трахнут».
Да ладно тебе. Сделка заключена, договор подписан, запечатан, доставлен и замурован в армированный железобетон. Слушай, я же принес свои извинения, и потом, я тебе покаялся сразу, как только до меня дошло.
Железобетон – это и есть армированный бетон. Так вот, могу поспорить: до тебя дошло не сейчас. Кроме того, я тебе уже напоминала, что на время моего творческого отпуска твоим непосредственным начальником вместо меня становится Адриан Дж. Наконец, я только что проскроллила твои сообщения – никаких покаяний не вижу.
Ну ладно, каюсь! Честно. Слушай, может, не рассказывать про это АД? Он меня и так недолюбливает. Ты ведь не станешь этого отрицать. Я тебя потом отблагодарю. Естественно, это все – строго между нами.
С этого и надо было начинать. Тебе еще учиться и учиться. Как ты вообще дошел до 4‑го Ур.? Ладно, от меня А. Дж. ничего не узнает, но если сделка вдруг сорвется, ты сам во всем признаешься руководству. Поскольку сделка заключена и босс, по всей видимости, доволен, может, все обойдется и наша репутация не пострадает. Но, как я уже сказала, в случае чего ты за все ответишь. И вот еще что: ты с девчонкой после этого разговаривал? Не сообщила ли она тебе, что во всем призналась папаше? Он, похоже, так и так прознал, но хотелось бы уточнить: через нее или нет?
Она не отвечает на звонки. Я уже начинаю жалеть, что с тобой поделился. Слушай, если что‑то пойдет наперекосяк, это поставит крест на моей карьере. Катрин, ты ведь меня не заложишь, правда? Очень тебя прошу.
Обещать ничего не могу. Если выяснится, что ты за это заплатил только зубами, считай, мы легко отделались.
Скажи, наставница, кто такие «мы»? Позволь тебе напомнить, что я здесь нахлебался дерьма по горло; что касается «Биз.», то, как говорится, подставить решили шотландца, дорогая моя землячка. Ты, т. е. компания, – ни фига вы не потеряли.
Пожалуй – и молись, чтобы на этом дело кончилось.
Я думал, ты атеистка.
Это всего лишь образное выражение. А ты не кипятись. Кстати, ты в какой дыре – прости, в какой заднице – сейчас сидишь?
Как полагается, в темной и сырой‑дома, в Челси. А ты?
Я в Карачи, и передо мной стоит дилемма.
Это новая марка «тойоты» так называется?
Проехали. Тебе пора спать. Пожалуйста, постарайся хотя бы в объятиях Морфея не завалить работу и не лишиться какой‑нибудь важной части тела.
Уж постараюсь, наставница. Да, чуть не забыл: Адриан Дж. опять переменил все в своем рассказе. По всей видимости, в такси на следующий день он видел определенно не нашего большого и надежного друга мистера Уокера. Виноват‑наверно, совсем не так все понял. Решил тебе сказать на всякий случай.
Правильно сделал. По крайней мере, теперь мы все знаем. Спокойной ночи, и на сей раз окончательно.
«Лоренцо Уффици» мы покинули на вертолете Томми Чолонгаи. Сначала я думала, что нас сразу доставят на его яхту, минуя пески бухты Сонмиани, однако вышло иначе – нас забирали с палубы по четыре человека и переправляли на берег, где мы потом и стояли в тени огромного корпуса старого лайнера, пока мистер Чолонгаи жал руки начальникам судо‑дробительного концерна, которому предстояло разрезать и это судно.
Пока мы там стояли, а вода на глазах испарялась с облезлого красного днища и стекала со ржавых наростов и рачков, которые не счищали со времени последнего ремонта, мимо нас протрусил отряд низкорослых работников и тощих мальчишек, толкавших перед собой тележки с баллонами для кислородно‑ацетиленовой резки. Они разделились на группы по двое, расположились через сотню футов друг от друга вокруг судового корпуса, громоздившегося над отступающими волнами, зажгли свои горелки, опустили на глаза черные маски и принялись разрезать обшивку, проделывая ходы на уровне земли.
Пакистанцы‑начальники с улыбками и любезностями пригласили нас к себе в контору попить чаю, однако у меня создалось впечатление, что они хотели поскорее от нас отделаться, чтобы без промедления разрезать корабль. Мистер Чолонгаи вежливо отказался от их предложения, и нас всех на том же маленьком «хьюи» отправили на яхту – всех, кроме Адриана Пуденхаута, который улетел на своем сверхсовременном «белле» с убирающимися шасси (вот поганец!).
На яхте устроили торжественный ужин и нечто вроде вечеринки. Капитан «Лоренцо Уффици», старший помощник и лоцман получили в подарок от мистера Ч. какие‑то свертки. Распаковывать их они не стали, но, похоже, были чрезвычайно довольны. По тиковым палубам и салону расхаживали необыкновенно привлекательные малайки, которые разносили коктейли и дары моря.
– Мистер Пуденхаут быстро нас покинул, – заметил Томми Чолонгаи, встав рядом со мной у перил на левом борту. Почти все остальные либо сидели в салоне, где работал кондиционер, либо пришли сюда, в тень. Впрочем, из‑за высокой влажности даже в тени было жарко, при том что яхта, взявшая курс вдоль берега на Карачи, производила легкий ветерок.
– Он приезжал по делу, – ответила я, прихлебывая «Маргариту».
– Как я понимаю, с подарком.
Он держал в руках чашку кофе со льдом.
– Да, – подтвердила я, физически ощущая вес диска в кармане жакета.
– Вероятно, от мистера Хейзлтона – такой вывод напрашивается сам собой, – глубокомысленно кивнул Чолонгаи. Потом он улыбнулся. – Надеюсь, вы извините мое чрезмерное любопытство.
– Все в порядке. Мистер Пуденхаут привез мне кое‑что для просмотра – по мнению мистера Хейзлтона, мне следовало с этим ознакомиться. Как я понимаю, вы не посвящены в курс дела.
– По правде говоря, нет. Прибытие мистера Пуденхаута удивило меня не меньше, чем вас. – Он взглянул на меня. – Ведь вас это удивило, не так ли?
– Удивило.
– Я так и подумал. – Он опять стал смотреть на берег. Последние рваные очертания разрушенных судов скрылись из виду несколько минут назад. Теперь вместо желто‑коричневого песка перед нами тонкой темной линией тянулись мангровые деревья.
– Конечно, учитывая то, что я вам сегодня рассказал, и учитывая, что все представители Первого уровня об этом знают, неизбежно, что… как бы это сказать? Что для достижения цели будут использоваться самые разные средства.
– Кажется, Томми, это я уже начинаю понимать.
– Мы простоим в гавани Карачи день‑два. Сегодня вечером я устраиваю прием для разных достойных, но скучных промышленников; вы, разумеется, приглашены, но боюсь, вам будет скучно. Однако что бы вы ни решили, я буду очень рад, если вы согласитесь утром со мной позавтракать.
– Если я успею кое‑что купить, когда сойдем на берег, с радостью приду и вечером, и утром. Мне не привыкать к обществу скучных промышленников, Томми.
Чолонгаи заметно обрадовался.
– Будет быстрее, если вы полетите прямо сейчас на вертолете, – сказал он, взглянув на часы.
– Да‑да, – отозвалась я, – хорошо.
Так вот, Мо Меридалавах встретил меня в аэропорту, минуя океан нищеты по имени Карачи, доставил к архипелагу магазинов, где можно было потратить немалые деньги, и я успела купить новое платье, спутниковый телефон и DVD‑плеер.
– Алло?
– Мистер Хейзлтон?
– Да. Кто говорит?
– Это Катрин Тэлман.
– А, добрый день. У тебя сменился номер, Катрин?
– Вы заметили? Купила спутниковый телефон. Решила испробовать. Это мой первый звонок.
– О, я очень горд, что ты позвонила именно мне.
– Вчера наш разговор оборвался довольно неожиданно.
– Серьезно? Прошу прощения.
– Мистер Хейзлтон, почему вы захотели, чтобы я это увидела?
– Что именно? Свидание в отеле? Ну, я подумал: мало ли, пригодится.
– Мистер Хейзлтон, такая информация обычно используется для шантажа.
– Наверное, годится и для шантажа. Об этом я как‑то не думал. Ты ведь не собираешься это использовать с такой целью, правда же?
– А зачем мне вообще это использовать, мистер Хейзлтон?
– Это твое личное дело, Катрин. Я просто решил предоставить тебе этот материал. А уж как его использовать – дело твое.
– Но с чем это связано, мистер Хейзлтон? Зачем вы мне его предоставили?
– Ну, Катрин, это, по‑моему, очевидно. Чтобы ты чувствовала себя мне обязанной, чтобы прониклась ко мне расположением. Это подарок; я не прошу взамен ничего конкретного. Но я знаю, какую цель тебе обрисовали Томми и Жебет, а это задание чрезвычайно важно для компании. Оно сделает тебя очень важной персоной. В каком‑то смысле, уже сделало, даже если решение тобою еще не принято. Кстати, принято или нет?
– Пока нет. Я все еще раздумываю.
– Это резонно. Такой важный шаг. Я, как и все остальные, хочу, чтобы ты этот шаг совершила, но считаю, ты права: нельзя принимать такое решение, не обдумав его самым тщательным образом. Извини, если из‑за меня твои мысли будут заняты еще и чем‑то другим.
– Вы это подстроили, да, мистер Хейзлтон? Установили камеру?
– Я ничего не подстраивал. Можно сказать, эта информация случайно попала ко мне в руки.
– А с чего вы взяли, что лично мне это может быть интересно?
– Ну, Катрин, об этом, конечно, не все знают, но я‑то, кажется, понимаю, как ты относишься к мистеру Бузецки.
– Неужели?
– Да. Мне он тоже нравится. Я восхищаюсь его принципиальностью, его убеждениями. Но ведь жаль будет, если окажется, что эти убеждения основаны как бы на ложных предпосылках, ты согласна? Вот я и подумал: раз уж есть такой фильм, он может тебе пригодиться. Правда может быть жестокой, Катрин, но ведь она все равно лучше, чем ложь, как ты считаешь?
– Мистер Хейзлтон, позвольте спросить, у вас и против меня имеются подобного рода улики?
– Господи, Катрин, конечно нет. Я, как правило, не принимаю участия в таких делах – никогда такого не поощрял. Как я уже сказал, фильм оказался у меня совершенно случайно.
– А что конкретно наводит вас на мысль, что я испытываю какие‑то чувства к Стивену Бузецки?
– Я не слеп, Катрин, и ничто человеческое мне не чуждо. То же можно сказать и о людях которые на меня работают. Они понимают чувства других, умеют сопереживать. Конечно же, они стараются узнать, кто и как у нас в компании относится к коллегам, просто чтобы не получилось, что двое людей, которые друг друга ненавидят, должны работать вместе. На самом деле это обычная, проверенная практика, дающая массу преимуществ заинтересованным лицам. Ты – я в этом уверен – сознаешь, что в таких обстоятельствах и не надо как‑то специально вызнавать, кто к кому привязан, как‑то между делом это выяснять. Это просто само выясняется.
– Да, согласна.
– Ну конечно. Так вот, этот фильм, или видеодиск, или как там это называется – я не силен в технических новшествах, – переходит в твое распоряжение. Что с ним делать – решать тебе лично, хотя я вполне понимаю, что тебе, возможно, не захочется использовать его, так сказать, по прямому назначению. Может, ты сочтешь, что Стивену лучше узнать о происходящем не от тебя; в таком случае нетрудно будет донести до него эту информацию без твоего участия. Просто скажи мне – и все.
– В ваших устах все это звучит весьма продуманно, мистер Хейзлтон.
– Вот и хорошо. Я рад.
Стивен, помоги. Что такое?
Передо мной стоит дилемма. Кстати, ты где? Дома, а ты?
В Карачи, в Пакистане. У тебя там все в порядке? Отлично. А ты, я смотрю, по всему шарику мотаешься. Итак, чем могу быть вам полезен, мадам?
Мне предложили новую работу.
Новую работу? Какую, к черту, новую работу?
Во‑первых, это строго между нами.
Само собой.
Во‑вторых, в Тулане.
Шутишь. Нет, вернее, подшутили над тобой. Тот самый клочок земли в Гималаях?
Именно.
Объясни. Сгораю от нетерпения. Это, надеюсь, не понижение? Ты никаких глупостей не наделала?
Это отнюдь не понижение. Глупостей я наделала массу, но довольно о моей личной жизни. Они хотят чтобы я… ну, сложно объяснить. Разведала как и что. Не могу тебе открыть все подробности, но меня хотят отрядить туда на постоянное место жительства. Чтобы я там осела, познакомилась с людьми и постаралась выяснить, как они будут реагировать на перемены, каковы их общие настроения.
Но там же ничего нет?!
Там горы. Сплошные горы. И девятьсот тысяч населения.
Какие же подробности ты не можешь мне открыть? Хотя бы примерно. Обещаю, дальше это не пойдет.
Черт, прямо не знаю. Ну, ладно: говорят, это важное задание. Оно поможет моему продвижению. Но ведь это повлечет за собой решительные перемены. Мне придется в корне изменить образ жизни, оставить дело, в котором я набила руку, отдалиться от друзей, с которыми я и так вижусь крайне редко. Что же касается моей нынешней работы – вообще не знаю, смогу ли потом когда‑нибудь к ней вернуться. Я ведь разбираюсь только в технологиях, а они так быстро развиваются, что за год уже можно отстать. Пройдет максимум полтора года – и мои знания безнадежно устареют. А то, что мне сейчас предлагают, – очень масштабно и, скорее всего, растянется больше чем на полтора года. Короче, обратного пути не будет – знаешь, как компьютер говорит: «Внимание, данную операцию будет невозможно отменить».
Ой, матерь божья. Не знаю, что и посоветовать. Похоже, неограниченная информация – только у тебя.
Хорошо бы к ней вдобавок еще и неограниченные способности.
Они у тебя есть. Что тебе подсказывает внутренний голос?
У меня, наверно, раздвоение личности – во мне говорят два внутренних голоса. Один твердит: «к черту сомнения, соглашайся», а другой забился в уголок и пищит: «нет‑нет‑не‑е‑ет!» Кого слушать?
Я знаю, что делать.
Стивен, неужели?
Тут Эмма рядом, так что я сейчас посоветуюсь… шучу. Когда от тебя ждут ответа?
Неясно. Предварительные соображения надо высказать через неделю‑другую, но, наверно, при желании могу тянуть до 99‑го.
Ты ведь сейчас в Карачи. До Тулана рукой подать. Может, стоит съездить туда на пару дней?
Вообще‑то до него две тысячи километров, но и в самом деле, сообщение удобное. Пожалуй, да. Ты прав. Наверно, так и сделаю. Только вот не знаю, как быть с принцем.
О да. Если не ошибаюсь, он тебя очень уважает, просто боготворит.
Попросту говоря, запал на меня.
Слушай, Кейт, ты все проявления любви принимаешь за похоть. Не исключено, что какие‑нибудь из твоих поклонников – а может, и все – в тебя по‑настоящему влюблены. А ты, Кейт, занимаешься этаким самоуничижением.
Ага, я, похоже, в прямом эфире с доктором Фрейзиером Крейном. Слушаешь мою исповедь. А я и понятия не имела.
Кейт, зачем сразу выставлять иголки?
А ты не подумал, что я, говоря словами бессмертной Уитни Хьюстон, «храню свою любовь для другого»?
Так или иначе, с принцем ты совладаешь. Кхм.
Надеюсь, но если серьезно, этот аспект тоже надо учитывать.
Так устрой себе эту поездку, или как ты там это назовешь. Ты ведь сейчас в творческом отпуске, да?
По идее, да, хотя и непохоже.
Вот и поезжай.
Хорошая мысль. Слушай, мне предстоит набирать себе штат сотрудников. Ты случайно не хочешь переехать в Ту‑лан? Не сейчас, конечно, а когда все решится? (Шучу, шучу.)
У меня здесь кое‑какие обязательства, дети в школу ходят. Плюс к тому Эмма не особо любит горы. Может, это женский предрассудок – туфли на шпильках и все такое.
Обязательства – это серьезно. Да ладно, говорю же – шутка. Но ты всегда сможешь меня навестить, ха‑ха, да‑да?
Ну конечно.
Слушай, не держи меня за… хотя, вообще‑то, держи, как/когда хочешь. О боже, усталость начинает сказываться. Меня манит постель. Пойду к ней. И буду думать о тебе. Приятного тебе дня, а из моего пояса – спокойной ночи.
Бесстыдница ты. Желаю хорошо выспаться.
Выспишься тут. Я приложила к губам палец и поцеловала его, а потом дотронулась им до экрана в том месте, где читались слова «Желаю хорошо выспаться». Посмеявшись над своей глупостью, покачала головой. Закрыла лэптоп. Он пикнул, экран погас, когда крышка должна была вот‑вот коснуться клавиатуры. Теперь работал только телевизор, правда, с выключенным звуком – показывал новости экономики. Выглянув в окно, я посмотрела на огни города, а потом перевела взгляд на угол между стеной и потолком. Вся мебель здесь была встроенная, камеру так просто никуда не воткнуть. По всей вероятности, за миссис Б. с любовником наблюдало какое‑то более хитроумное устройство: сейчас можно вставить объектив камеры даже в очки или в датчик пожарной сигнализации – да мало ли куда; при этом даже не важно, где находится остальная часть устройства.
Я опять подняла крышку лэптопа; экран засветился. Посмотрела на последние строчки нашего разговора. «Обязательства».
– Стивен, Стивен, – прошептала я, – как мне быть?
DVD‑плеер я пока не распаковывала: не было ни времени, ни желания подключать его к лэптопу. Диск, полученный от Пуденхаута, все еще покоился в кармане моего пропахшего сигаретным дымом жакета (все промышленники на яхте мистера Ч. много курили), висевшего в шкафу. Да мне и не нужен был ни диск, ни плеер. Я и так слишком хорошо помнила, как миссис Бузецки беззвучно кричит «о да, да, да».
Сохранять наш разговор на жестком диске лэптопа я не стала, просто отключила питание. А вслед за тем отключилась и сама.
Так, теперь мне предстояло небольшое развлечение: добрый мистер Чолонгаи одолжил мне свой «лир» (собственность компании). Самолет отличный, с удобствами на борту. Когда меня впервые предложили подбросить на личном самолете, я с ужасом ждала, что мне предложат зайти в туалет в аэропорту, потому что на борту такой возможности не будет. Между тем наивысший корпоративный статус лишается своего блеска, если ему не сопутствуют удобства, которые есть даже в современных междугородних автобусах.
Вроде уже не маленькая, чтобы такими вещами заниматься, но тем не менее. Обнаружила, что мой обычный мобильник ловит сигнал, и попыталась дозвониться в Калифорнию, подруге Люс. Автоответчик. Позвонила другой своей подруге из Силиконовой Долины. Эта крутила педали на велотренажере; когда я сообщила, где сейчас нахожусь, она вежливо изумилась, но на продолжение разговора дыхалки у нее уже не хватило. Пока не пропало телефонное настроение, я набрала еще несколько номеров, где либо никто не брал трубку, либо включались автоответчики, и, наконец, дозвонилась до дяди Фредди.
– Фредерик, угадай, где я.
– Понятия не имею, девочка моя.
– В самолете «лир», совсем одна, лечу над Индией.
– Надо же, я и не знал, что ты выучилась управлять самолетом!
– Дядя Фредди, ты же понимаешь, что я имею в виду!
– А, так ты – пассажирка?
– Причем единственная! А членов экипажа вдвое больше.
– Славно, славно. Полагаю, бывают ситуации, когда неплохо оказаться в меньшинстве.
– Неужели? Назови хотя бы одну.
– Ну‑у… например, любовь втроем.
«Лир» без всяких затруднений пропустили через воздушное пространство Индии и Пакистана – что, видимо, свидетельствовало о том, насколько у нас с ними хорошие отношения, учитывая, что пару месяцев назад в обеих странах еще проводились подземные испытания ядерного оружия, – и мы направились в маленький аэропорт Силигури на том кусочке территории, который, огибая северную границу Бангладеша и южные пределы Непала, Тулана и Бутана, соединяет Индию с ее придатком – Ассамом. Почти на всем протяжении полета вдали, к северу, виднелись Гималаи; теперь их белоснежные острые пики исчезли под покровом легкого тумана. Я начала было слушать «Зазубренную пилюльку» Аланис Морисетт, но поняла, что такая музыка сейчас абсолютно неуместна. Кроме того, мне уже осточертело ее придыхание в конце каждой фразы, и потом, я ей так и не простила настолько явного подтверждения давнего британского предрассудка – будто бы американцы не знают, что такое ирония.
Перебрав свои диски, я пришла к выводу, что ничего подобающего этим пейзажам у меня нет. Так что вместо музыки я наконец‑то настроила DVD‑плеер, подключила его к лэптопу, бегло проглядела фильм про миссис Б. и ее любовника (выяснилось, что фильм, как и Эм‑мины оргазмы, был озвучен, просто раньше звук был выключен), потом просмотрела все остальные документы и картинки, которые были на диске. Удручающее впечатление. Вскоре мы резко пошли на снижение, когда показалась эта невнятная местность близ Силигури – не то равнины, не то предгорья.
Здесь мне пришлось пересесть в другой самолет. «Лир» не мог приземлиться в Туне: ему требовалась полоса раза в четыре длиннее местной, причем ровная и бетонированная. А поскольку аэродром Туна (размером еле‑еле с футбольное поле) был просто‑напросто грубо присыпан гравием, второй пилот, норвежец, забросил мои сумки в видавший виды «Твин‑Оттер» – как я сразу поняла, тот самый, на котором я летела в прошлый раз.
Эта двухмоторная этажерка представляла собой красу и гордость «Эйр‑Тулан» и, если честно, была единственным самолетом Туланских авиалиний. Рядом с опускающимся окном пилота на корпусе было маленькое гнездо; когда в него вставляли древко с туланским флагом, самолет тут же превращался в правительственный. Его прозвали «Отто». На самом деле, он не выглядел таким уж примитивным – ну, если не смотреть на его винт, пару‑другую странных вмятин на фюзеляже и неубирающееся шасси, – но потом работники наземной службы открыли носовой отсек, и там, вместо радара, радиопеленгаторов и устройств для слепой посадки, которые я наивно ожидала увидеть, оказалось только пустое место.
Когда я в прошлый раз села в «Отто» – дело было в Бангладеше, в аэропорту Дакки, – сразу после DC 10 Пакистанских авиалиний (тогда был ужасный полет и безупречная посадка), в салоне, помимо меня, оказались еще пьяные туланские чиновники (их было шестеро; впоследствии выяснилось, что они составляли ровно половину туланской государственной службы), двое жрецов в желто‑шафрановых одеяниях, странных головных уборах (в руках они держали пластиковые пакеты, набитые блоками сигарет из беспошлинного магазина), пара крестьянок, которых в полете пришлось уговаривать не зажигать примус для заварки чая, мелкий, но вонючий козел и двое перепуганных поросят, которые всю дорогу визжали и гадили. Да, чуть не забыла: на полу стоял садок с курами – каждая из этих птиц громогласно сетовала, что вынуждена доверить свою куриную жизнь столь ненадежному аппарату.
В общем, было весело.
На этот раз я летела в одиночестве, хотя за последним рядом шатких сидений громоздились закрытые сеткой ящики, а на двух передних рядах лежали мешки с почтой. Оба пилота – те же маленькие улыбчивые туланцы, что и в прошлый раз, – приветствовали меня как старинную знакомую. Перед полетом меня ознакомили с правилами безопасности; они состояли в том, что, если вдруг я найду инструкцию по безопасности (вообще‑то, скорее всего, последнюю инструкцию съел либо козел, либо ребенок, но мало ли, вдруг просто валяется где‑нибудь на полу), не могла бы я отдать ее им? А то у них грядет проверка, а эти чиновники из Управления гражданской авиации – такие невозможные придиры!
Я пообещала, что в том маловероятном случае, если во время полета вдруг открою глаза, то непременно проверю, не пролетают ли мимо меня и не прилипли ли к потолку из‑за мертвой петли ламинированные или просто ксерокопированные листки инструкций.
Пилотов это очень позабавило. Пока они стучали по приборам, почесывали лбы и озабоченно посвистывали сквозь зубы, я наклонилась так близко, как только могла решиться, к заляпанному подозрительными пятнами стеклу иллюминатора и стала смотреть, как обтекаемый, сверкающий «лир» отвернул свой набитый электроникой нос, быстро завел двигатели и помчался по взлетной полосе. Подозреваю, что в этот момент на моем лице было написано отчаянное сожаление, будто я в миг умопомрачения обменяла ящик коллекционного шампанского «Крюг» на литр игристого «Асти Спуманте».
– Вы хотеть, чтобы мы дверь оставить открыта? – спросил второй пилот, повернувшись ко мне. Он явно наелся чеснока.
– Это еще зачем?
– Чтобы вы лучше видеть вид.
Я бросила взгляд туда, где между его сиденьем и сиденьем первого пилота виднелся кусочек лобового стекла, и ясно представила, как в него полетят камни и снег.
– Нет‑нет, благодарю вас.
– Ну, ладно.
Он рывками задвинул дверь. В сравнении с ней солнцезащитный щиток любого автомобиля мог бы показаться прочнее.
– Дядя Фредди?
– Катрин, ты где?
– В летающей колымаге, направляюсь к самым высоким горам в мире.
– То‑то, я слышу, шумно. В «Тарке», что ли?
– Где‑где?
– Нет, погоди, у них же теперь новый самолет.
– Это – новый самолет?
– Ну да, «Тарка» давным‑давно разбилась. Все погибли.
– Это обнадеживает… Я тебя ни от чего не отвлекаю, дядя Фредди?
– Нет, конечно, девочка моя. Извини, если я тебя растревожил.
– Ничего страшного. По крайней мере, могу теперь не притворяться – честно сказать, звоню в основном для того, чтобы хоть как‑то отвлечься от полета.
– Тебя можно понять.
– Но, кроме того, хотела вернуться к той шотландской теме, которую мы обсуждали на рыбалке, помнишь?
– На рыбалке? О да! Кто бы мог подумать, что в это время года можно поймать форель!
– Действительно, никто. Ты помнишь, о чем конкретно мы говорили?
– Разумеется. О чем же конкретно?
– Ой, воздушная яма, что ли. Одну минутку, мне на колени свалился почтовый мешок. Сейчас пристегну его в соседнем кресле… готово. Так вот, ты связался с Брюсселем?
– А как же. Твой человек сейчас на пути… ну‑у… туда, где ты была.
– Хорошо. Господи!
– Кейт, ты жива?
– Гора… уж очень близко.
– Вот оно что. Да, зрелищный полет, верно?
– Не то слово.
– А твой приятель Сувиндер уже вернулся?
– Видимо, нет – он в Париже. Вернется через несколько дней. Постараюсь уехать до его прибытия.
– Смотри не наткнись на хоругви.
– Это еще что?
– Ну, священные стяги. В аэропорту. И вокруг. Очень живописные. Они во множестве вывешивают эти хоругви там, где, по их мнению, людям может понадобиться моральная поддержка.
– Вот оно что.
– Да ты не волнуйся: не зря же говорят, что на машине больше шансов разбиться, чем на самолете.
– Зато из машины больше шансов выпрыгнуть, дядя Фредди.
– А, ну да, наверно. Можно и так сказать.
– М‑да, это просто к слову. Как там в Йоркшире?
– Дожди льют. В «понтиаке» шатунный вкладыш надо сменить.
– Да что ты говоришь? Надо же.
– Сдается мне, ты нервничаешь, детка.
– Ха! С чего ты взял?
– Попробуй‑ка соснуть.
– Соснуть?
– Чудеса творит. Или можно в стельку напиться. Но это, конечно, надо делать заранее, еще до полета.
– Вот как?
– Ну да. С похмелья даже страшная смерть в авиакатастрофе покажется благословенным избавлением.
– Ладно, дядя Фредди, давай прощаться.
– Давай! А ты все же подремли немного. Тебе полегчает.
Стремительное приземление в духе американских горок было еще ужаснее, чем мне помнилось. Прежде всего, я все видела; в прошлый раз мы вышли из облака, когда до земли оставалась всего тысяча футов, и жуткую болтанку перед приземлением я приписала сильной турбулентности. Теперь же мы прилетели в полдень, погода стояла безоблачная, и я осознала, что у нас просто не было возможности миновать вздымавшиеся над взлетным полем черные утесы, почти отвесные глыбы валунов, акульи зубы острых каменных пиков, если бы наш самолетик не закладывал виражи, от которых скручивало желудок, и не уходил на крыло между горных вершин.
Впрочем, может, и неплохо, что в этом полете было нечто потустороннее. Я совершенно обессилела. У меня начинала болеть голова – наверно, от высоты и разреженного воздуха. Говорят, на такую высоту лучше всего подниматься медленно – в города вроде Туна советуют ехать на джипе или на осле, а то и вовсе идти пешком. Тогда организм постепенно адаптируется к разреженному воздуху. Лететь в Тун на самолете, да еще из местности, расположенной на уровне моря, не рекомендуется ни в коем случае. Как бы то ни было, теперь мы уже снижались. Меня бил озноб. Сначала на мне были только джинсы и легкая блузка, но, благо теплые вещи были под рукой, во время полета я натянула еще клетчатую рубашку, потом джемпер, потом перчатки – но все равно умирала от холода.
На последних километрах самолет как‑то выровнялся – если, конечно, можно назвать выравниванием стремительное пикирование под углом в сорок пять градусов. За иллюминатором, примостившись на утесе, мелькнуло каменное святилище, так называемая «ступа». Взглянув вниз, я поняла: если мы сейчас летим под углом в сорок пять градусов, то уклон горы составляет градуса сорок четыре. И не надо было знать геометрию, чтобы понять, что неясные очертания клочков бурой земли становятся все ближе и ближе.
Тень самолета – тревожно заостренная и размером почти с него – мелькала на скалах, священных хоругвях и беспорядочных грудах валунов. Кое‑где бамбуковые мачты, на которых крепились хоругви, уже находились над уровнем аэродрома, причем вдвое выше, чем наш «Твин‑Оттер». Мне вспомнились слова дяди Фредди о возможном столкновении с хоругвями, и я стала размышлять о неминуемой смерти в авиакатастрофе по вине верующих, которые из лучших побуждений развесили полотнища в самых неожиданных местах, не догадываясь, что их может задеть самолет, и тогда случится беда, которую эти самые хоругви призваны отвести.
Внезапно вокруг, напротив и вверху появились дома – я даже заметила в одном из окон лицо старика и при желании могла бы разобрать цвет его глаз, – а вслед за тем я вдруг сильно потяжелела, потом стала очень легкой и в конце концов по глухому удару, жестокой тряске и гулу поняла, что мы приземлились. Когда я открыла глаза, самолет с лязгом и грохотом катился по взлетно‑посадочной полосе, вздымая клубы пыли.
В трех метрах от нас утес резко обрывался в глубокое и широкое ущелье, где между залежами серого гравия вилась испещренная белыми крапинками река; над ее берегами раскинулись поля, каждое чуть выше предыдущего; кое‑где на них виднелись деревья. Над всем этим вздымались серые, черные и, наконец, белоснежные горы; их пики казались белым саваном, который подцепили и резко подняли к небу десятки крючьев.
Самолет резко развернулся, его двигатели взвыли и отключились. Значит, теперь шум стоял только у меня в ушах. Появился второй пилот, явно довольный собой. Через лобовое стекло самолета я увидела чуть впереди футбольные ворота. Пилот ногой распахнул дверь, отчего она грохнула и повисла на цепи, как удавленник.
– Приехали, – сообщил он.
Я отстегнула ремень безопасности, нетвердо встала на ноги и шагнула на пыльную, бурую землю. Внезапно меня окружило множество детей; все они были маленького росточка, доходили мне максимум до бедра, а то и до колена, и все из‑за теплой одежды напоминали подушечки; в то же время появилась и толпа взрослых, облаченных в яркие стеганые одежды, которые принялись поздравлять экипаж с очередной благополучной посадкой. Таможня по‑прежнему размещалась в корпусе легкого американского самолета, разбившегося здесь во время Второй мировой. Она была закрыта. По взлетной полосе пронесся ветер, холодный и беспощадный, как лезвие бритвы, от которого с земли поднялись облака пыли, а кожа покрылась мурашками. Я погладила кого‑то из детишек по голове (макушки оказались подозрительно липкими) и поверх беспорядочного нагромождения городских зданий взглянула на горные пики, мимо которых мы только что пролетели. Действительно, везде священные стяги, как флажки вокруг истощившегося месторождения. Кстати, сама я стояла на штрафной линии. Ко мне подошел один из тепло укутанных мужчин, сложил руки, как для молитвы, поклонился и сказал:
– Миз Тэлман, добро пожаловать в Международный аэропорт Тулана.
Мне чудом удалось не рассмеяться ему в лицо истерическим смехом.
– Послушайте, а вам известно, что на пальцах можно считать больше, чем до десяти?
– В самом деле?
– Да! Знаете как? Спорим, не догадаетесь.
– Надо… взять другую систему счета, наверно, не десятичную. Ну да, конечно: двоичную! Да. Получится… тысяча двадцать четыре.
– Вообще‑то тысяча двадцать три. От нуля до одной тысячи двадцати трех. Однако неплохо, черт возьми! Быстро сообразила. Наверно, я вам этим раньше уже надоедал. Да?
– Нет, мистер Хейзлтон.
– Тогда я потрясен. И вы знаете, как меня зовут, а я вот забыл ваше имя, и это ужасно невежливо, хотя я уверен, что нас знакомили. Надеюсь, вы меня простите.
– Катрин Тэлман, мистер Хейзлтон.
– Очень приятно, Катрин. Я, конечно же, о нас наслышан.
Мы пожали друг другу руки. Это было в ноябре 1989 года, в Берлине, на той неделе, когда была разрушена Берлинская стена. Мне удалось в последний момент попасть на рейс «Люфт‑ганзы» Лондон – Берлин (подпрыгивающее сиденье, высокомерная стюардесса), я твердо решила присутствовать при историческом событии, которое несколько лет назад и представить себе было невозможно. То же самое вознамерились сделать и многие шишки из «Бизнеса», в особенности наиболее любознательные: наверно, окрестные аэропорты – и «Темпльхоф», и «Тегель» – были на протяжении этих нескольких дней просто оккупированы шикарными вертолетами, и в результате вечером почти по умолчанию состоялся импровизированный банкет для представителей Первого и Второго уровней. Я тоже попробовала туда просочиться – и вполне успешно.
Все сидели за ужином в частном зале отеля «Кемпински», после совершенно безумного вечера, когда мы на лимузинах и в такси ездили по городу и смотрели, как в разных местах толпы народа бросаются и карабкаются на стену, разбирают ее на куски и уносят с собой. Все были слегка навеселе, и, наверное, на нас повлияла пьянящая, почти революционная – или, скорее, контрреволюционная – атмосфера этого момента.
На приеме перед ужином меня и в самом деле представили Хейзлтону. Тогда он был еще руководителем Второго уровня, но от него уже ждали великих свершений. Сначала он попросту бросил на меня рассеянный взгляд. Мне было двадцать девять лет, я уже поднялась до Четвертого уровня благодаря своим вдохновенным догадкам касательно компьютеров и информационных технологий. Выглядела я очень даже неплохо, лучше, чем в девятнадцать. Так что Хейзлтон, возможно, забыл, как меня зовут, но не забыл, как я выгляжу. Идя к столу, он направился прямо к свободному месту рядом со мной. Ну почти прямо: наскочив всего на парочку позолоченных кресел, которые ему попались по пути.
Сев рядом, он только кивнул и не обращал на меня внимания, пока не подали второе блюдо – можно было подумать, он сел сюда совершенно случайно или даже неохотно, а потом вдруг выдал свой мнимый экспромт про то, как считать на пальцах. Я уже привыкла к тому, что англичане из высших классов часто так делают. Кстати, он сказал «сообразила», а не «сообразили».
– А если использовать еще и пальцы ног, – продолжил он, – вы можете досчитать больше, чем до миллиона. – (А, значит, все‑таки «вы».)
– Да, но это неудобно.
– Конечно, неудобно, когда тебе приходится снимать носки или чулки. (Значит, опять на «ты».)
– Вообще‑то я не то имела в виду, – заметила я. – Пальцами ног сложно двигать.
– Понимаю. Да. А при чем тут это?
– Ну, если считать на пальцах рук, их можно загибать, чтобы отличить нуль от единицы, а на пальцах ног это проделать сложно. Они не слишком подвижны, верно?
Он обдумал мои слова.
– Я могу загнуть мизинцы ног за соседние пальцы.
– Серьезно? На обеих ногах?
– Разумеется. Здорово, правда?
– Ну, если вы таким же образом сумеете загнуть большие пальцы за соседние с ними, то сможете считать до… больше, чем до шестнадцати тысяч.
– Пожалуй. – Он некоторое время разглядывал свою тарелку. – А я, между прочим, умею шевелить ушами.
– Не может быть!
– Может. Показываю.
– Надо же!
Какое‑то время мы гримасничали и веселились, как дети, а потом перешли к загадкам.
– Вот, например, – сказала я, – какие буквы идут после РДТ?
Он откинулся назад. Мне пришлось повторить. Он погрузился в раздумье, а затем сказал:
– ЛФН.
– Неправильно.
– Нет, правильно: РДТЛФН – если добавить гласные, получается «радиотелефон».
– Все равно неправильно.
– Почему это? – возмутился он. – По‑моему, вполне подходит.
– Но правильный ответ подходит еще лучше.
Он издал звук, подозрительно напоминающий «фу‑ты, ну‑ты», и откинулся назад, скрестив руки:
– Каков же правильный ответ, барышня?
– Дать подсказку?
– Если без этого нельзя.
– Подсказка номер один. Смотрите, как это пишется. – Взяв салфетку, я вывела губной помадой: Р, Д, Т,‑,‑, – …
Он склонился над салфеткой, а потом недоверчиво взглянул на меня:
– Где же здесь подсказка?
– Запятые, пробелы – вот вам и подсказка. Это его не убедило. Он не спеша достал из нагрудного кармана очки‑половинки, нацепил их на нос и пристально посмотрел на салфетку поверх стекол.
– Дать вторую подсказку?
– Нет, стоп, – сказал он, подняв руку, но в конце концов не выдержал. – Ладно, пусть будет вторая.
– Подсказка номер два: это очень простая последовательность.
– Хм…неужели?
– Элементарная. Это уже подсказка номер три. На самом деле она же – номер четыре. Вообще‑то, я уже и ответ сказала.
– Ну и ну.
В конце концов, он сдался:
– Я считаю, ответ – ЛФН, а вы надо мной просто издеваетесь, – заявил он, снимая очки и пряча их в карман.
– Правильный ответ – ЧПШ.
Он посмотрел на салфетку. Я дописала эти три буквы.
– Все равно не понимаю, – сказал он.
– Смотрите. – Я вывела крупную единицу под буквой Р. Двойка, тройка, четверка и так далее уже не понадобились.
– А‑а, – закивал он. – Хитро. Первый раз слышу.
– Немудрено. Это я сама придумала.
– Сама? – Он посмотрел на меня в упор. – Какая умница!
Ответом ему была моя ледяная улыбка.
Среди ночи я проснулась от духоты. Мне не хватало воздуха: казалось, меня затягивает разреженный воздух под огромным, беспощадным давлением. Темнота. Не просто темнота, а полная темнота, всепоглощающий абсолютный мрак, странным образом усиливающий духоту. Где же я? В Берлине? Нет, это сон или какие‑то воспоминания. Блискрэг? Промозгло, как в тамошних верхних комнатах. Я потянулась за часами. Кровать показалась какой‑то незнакомой: маленькая, остывшая. Небраска? В воздухе, невыносимо холодном, витал странный запах. Простыни казались слишком тяжелыми. Сердце мучительно билось прямо в горле. От странного запаха не было спасения. Где же, черт возьми, такое возможно?
Я вытянула левую руку и нащупала холодную каменную стену. Потянувшись выше, ощутила ладонью дерево. Справа виднелся небольшой светящийся кружок, и я нагнулась в его сторону. Было такое чувство, словно я легла спать в одежде. Пальцы сомкнулись вокруг часов. Стекло оказалось страшно холодным. «Брайтлинг» показывал пятнадцать минут пятого. Я попыталась вспомнить, переставлены ли мои часы на местное время. На шероховатой деревянной поверхности я нащупала сначала пузатую фигурку своей неизменной спутницы, обезьянки‑нэцке, а затем рифленый фонарик, который тут же включила.
Изо рта клубился пар. Кровать стояла в нише. Потолок спальни был выкрашен в тошнотворно‑желтый и мертвенно‑зеленый цвета. На меня взирали какие‑то сатанинские рожи, красные, лиловые, черные и оранжевые. Они выгнули брови дугой, навострили уши, вперили в меня огромные, свирепые глаза, ощетинили черные, завитые крючком, словно навощенные усы, разинули алые пасти, оскалив клыки, и надули щеки, зеленые, как плоды авокадо.
Я боялась отвести глаза. Карманный «асферилюкс» отбрасывал ровное, компактное пятно света. Пятно подрагивало. Наверно, привиделось. Нужно было хорошенько выспаться и проснуться снова.
И тут я вспомнила. Тулан. Я находилась в туланской столице, городе Тун, во Дворце Тысячи Залов, который на самом деле насчитывал ровно шестьдесят одну комнату. Устрашающие деревянные маски призваны были отпугивать злых духов и охранять покой высокочтимых гостей. В спальне царила кромешная тьма, потому что (а) была ночь; (б) ночь выдалась безлунная; (в) окно закрывали не только шторы, но и ставни; и, наконец, (г) если принц находился в резиденции, электричество во дворце отключали в полночь, а если, как сейчас, отсутствовал, – то уже с закатом солнца. Замерзала я по той причине, что в этих краях центральное отопление заменял сытый желудок. Дышать было трудно из‑за того, что накануне я переместилась с жаркого и влажного морского берега, где была еще утром, на высоту девяти тысяч футов над уровнем моря, где оказалась к пяти часам вечера. У кровати на всякий случай положили кислородный баллон и маску. Телевизора, конечно же, не было и в помине.
Я вспомнила, как на аэродроме меня встретил облаченный в стеганый халат услужливый туланец невысокого роста и неопределенного возраста, который представился вроде бы Лангтуном (дальше – язык сломаешь), как, шествуя во главе процессии из взрослых и щебечущих детей, мы совершали экскурсию по обшарпанному городку, как вошли через расписные деревянные ворота в дворцовый комплекс и осмотрели помпезные парадные залы, как нас пригласили отобедать за длинным столом в компании каких‑то ярко наряженных людей (скорее всего, монахов), ни один из которых не говорил по‑английски. Я пробовала еду различной консистенции и всевозможных оттенков коричневого цвета, пила воду и кумыс – и вдруг в зале погасли огни: очевидно, пришло время удаляться на покой. Спать совсем не хотелось: меня преследовало головокружение, чувство недоумения и оторванности от мира, но сонливости не было; однако стоило мне увидеть это убогое ложе, как меня сморил сон.
Я выключила фонарик и, вытянув ноги, нащупала в кровати заткнутую пробкой фарфоровую бутыль‑грелку. Она до сих пор была теплой. Одной ногой я пододвинула грелку к заднице и, свернувшись калачиком, снова закрыла глаза.
Почему мне снились Берлин и Хейзлтон?
Вероятно, потому, что за день до этого я разговаривала с Хейзлтоном. Потому что именно тогда, за столом, нам впервые удалось близко пообщаться. Все предельно ясно. За исключением того, что на самом деле это совсем не так. Какая‑то часть моего сознания отказывалась принимать такое объяснение и твердила, что в этих снах заключалось нечто большее. Я решила, что так на меня подействовал недостаток кислорода в воздухе.
Хейзлтон тогда нащупал под столом мое колено и твердо вознамерился проводить меня до моего номера. Я сбежала.
Почему мне не приснился Стивен?
Стивен, женатый на Эмме. Эмма, которая среди общего молчания кудахтала: «Ах, ах, ах».
Эмма, которая крутила роман с Фрэнком Эриксоном, юристом корпорации «Херджир», проживающим в Александрии, штат Вирджиния, с женой Рошель и тремя детьми: сыном Блейком и дочерьми Тией и Робин. Они с Эммой встречались обычно во время обеденного перерыва в гостиницах у Кольцевой дороги округа Колумбия и дважды ухитрились провести вместе выходные, один раз в Новом Орлеане, куда он приехал на конференцию, а она якобы в гости к школьной подруге, и в другой раз – в шикарном загородном отеле «Ферингтон‑Хаус», запрятанном в лесах неподалеку от Питсборо, Северная Каролина.
Я знала местный код и номер телефона этого отеля; я даже знала, что именно сладкая парочка заказывала на ужин в пятницу, а что – в субботу и какие предпочитала вина; я бы могла позвонить в отель и заказать тот же самый люкс и бутылку такого же шампанского в ведерке со льдом.
Видеозаписей этого тайного свидания у меня не было, зато была отсканированная копия счета. Цифровой видеодиск, полученный мною от Пуденхаута, зафиксировал не только этот документ, но и другие гостиничные и ресторанные счета (подкрепленные снимками и короткими видеосюжетами, запечатлевшими самих прелюбодеев), а также квитанцию за доставку цветов на рабочее место миссис Бузецки в дизайнерской компании, пятисотдолларовый счет на имя мистера Эриксона за нижнее белье, которого, как я подозреваю, его жена в глаза не видела, и множество других доказательств, воссоздающих этот роман в мельчайших подробностях.
Гвоздем программы была видеозапись их совокупления в гостинице (а именно в номере 204 отеля «Хэмптон», Бетесда, округ Колумбия). Кому‑то пришлось затратить массу сил и времени, чтобы собрать эти улики, и чем больше я об этом размышляла, тем меньше верила, что к Хейзлтону этот диск попал по чистой случайности.
Какие масштабы приняла слежка? Занимался ли этим только Хейзлтон, или все остальные тоже приложили руку? Неужели они и за мной шпионили? В отличие от Стивена, я никогда не приносила клятву перед алтарем и не давала никаких обещаний, письменных или устных, но можно ли сказать то же самое о мужчинах, с которыми у меня что‑то было? Я прокрутила в памяти все свои романы, пытаясь сообразить, кто из моих любовников мог бы стать жертвой шантажа или огласки.
По всей видимости, осложнений не предвиделось: я всегда старалась избегать связей с женатыми мужчинами, а если и оказывалась в постели с чужим супругом, то лишь потому, что этот негодяй мне солгал (конечно, пару раз у меня возникали подозрения, но это к делу не относится). В принципе, Стивен мог собой гордиться: ведь ради него я была готова нарушить свое правило.
Не исключено, что компромат был собран специально для меня, подумала я. Наверно, в иных обстоятельствах Хейзлтон не опустился бы до такого занятия, но тут он организовал целую шпионскую операцию, потому что знал о моих чувствах к Стивену, знал, как Стивен относится к супружеской измене, и, возможно, увидел способ помочь мне соединиться с возлюбленным и тем самым выставить себя моим благодетелем.
Меня бросило в жар. Воздух в комнате оставался пронизывающе холодным, но под кипой одеял меня вдруг прошиб пот. Я стянула с себя свитер и толстые носки, но оставила их рядом с собой на тот случай, если они опять понадобятся.
И что же, черт побери, мне было делать?
Рассказать Стивену, чем занимается его жена? Дьявольщина, пусть даже я поступала непорядочно или добивалась какой‑то выгоды для себя лично, но ведь речь шла о его благополучии: насколько можно было судить по отснятым материалам, Эмма и Фрэнк не предохранялись.
Я могла бы позвонить Стивену, не откладывая в долгий ящик. Рассказать ему всю правду, упомянуть, что располагаю доказательствами и ЧТО мне их передал не кто иной, как Хейзлтон. Это самая честная линия поведения, меня бы оправдал любой суд. Но решись я на такой шаг – где гарантия, что сама не поставлю себя под удар? Чего доброго, Стивен обвинит меня во всех смертных грехах, скажет, что я просто пытаюсь разрушить его брак. И я проиграю.
А еще проще было позвонить Хейзлтону и ничтоже сумняшеся произнести всего лишь одну фразу: ладно, вперед. Будь что будет. Пусть Стивен узнает правду – посмотрим, как он себя поведет; будем надеяться, рано или поздно прибежит ко мне. Может, мне даже стоит как бы невзначай оказаться рядом, когда он услышит правду, чтобы он плакался именно в мою жилетку; рискованно, спору нет, но мои шансы при этом возрастают.
Впрочем, можно было и промолчать. Понадеяться, что он и так все узнает. Положиться на то, что миссис Б. как‑то себя выдаст, или миссис Эриксон, узнав об измене мужа, откроет глаза Стивену, или же миссис Б. сама устанет от вранья, признается, что любит другого и подаст на развод – ведь, черт возьми, у нее есть хороший адвокат. Это был бы лучший выход: сидеть сложа руки и при этом медленно, но верно продвигаться к цели. Кстати, стрелка счетчика вины даже не дрогнет. Но бездействие, вообще говоря, невыносимо.
Я ворочалась с боку на бок, страдая от жары в холодной спальне. Стянула и скатала валиком широкие хлопковые штаны. Под штанами на мне была пижама.
Дворец Тысячи Залов. А в нем – шестьдесят одна комната. Ха, в любом флигеле Блис‑крэга и то больше.
Это было еще одной причиной вспомнить мои первый серьезный разговор с Хейзлтоном и обсуждение счета до тысячи на пальцах. Дворец Тысячи Залов назывался так потому, что его зодчие пользовались не десятичной системой, а четверичной; таким образом, выходило, что у них число шестнадцать соответствует нашей сотне, а шестьдесят четыре – нашей тысяче. Итак, во дворце первоначально насчитывалось шестьдесят четыре комнаты. Три из них, пострадавшие от землетрясения в пятидесятых годах двадцатого века, так и не были восстановлены. Разные системы. Вот в чем причина. Потому‑то мне и приснился тот давний ужин в Берлине, на той неделе, когда была разрушена стена.
Нет, все‑таки причина заключалась не в этом. Каждым нервом, каждой клеткой своего тела я ощущала, что жалкая горстка настырных соглядатаев отвлекла меня от главных вопросов: правильно ли будет сказать любимому человеку, что его обманывают? Правильно ли будет отказаться от блестящей карьеры и переехать в Тулан? (О чем я? С ума сошла?)
Рассмотри проблему со всех сторон. Не звони Стивену. Позвони его женушке. Позвони миссис Б. Скажи, что тебе все известно.
Нет, позвони ей анонимно – или пусть кто‑нибудь другой позвонит, чтобы она знала: кто‑то в курсе ее интрижки. Доведи дело до конца. Может, она во всем ему признается (ну да, и тут Стивен, прослезившись, ее простит, и тогда можно голову дать на отсечение, что совместно пережитые трудности, как говорится, лишь укрепят их брак).
Я себе это прекрасно представляла.
А может статься, она от него уйдет. Это я тоже могла себе представить. Заберет детей и уйдет, оставив несчастного, безутешного соломенного вдовца совсем одного, без всякой поддержки… (ой, погодите! а кто это там, на заднем плане? Да, это она самая, привлекательная блондинка тридцати восьми лет – на вид, разумеется, моложе – с шотландско‑калифорнийским выговором!)
Что, девушке уже и помечтать нельзя?
Проклятье, ни до чего не додумалась, а сон пропал. Устала, но уже не заснуть.
В очередной раз я ощупью нашла фонарик. Включила, обшарила лучом комнату, чтобы сориентироваться, и тотчас же выключила. Натянув носки, штаны и свитер, я накрылась с головой. Под одеялом терпко и уютно пахло моим телом и духами. Я сделала несколько глубоких вдохов, выскочила из постели и расправила простыни.
На ощупь добралась до окна. Отдернув тяжелые стеганые шторы, открыла скрипучие деревянные ставни и распахнула створки из мутного стекла.
Ночь была безлунной и безоблачной. Городские крыши, долина реки, сгрудившиеся холмы и горный массив освещались звездами, которые находились на восемь с половиной тысяч футов ближе к земле, чем я привыкла. Других источников света в округе не было. Откуда‑то издалека доносился едва слышный собачий лай.
Ветерок хлынул в комнату подобно струе холодной воды. Я спрятала ладони под мышками (и почему‑то вспомнила, что в детстве мы называли подмышки «мышками»), наклонилась вперед и высунула голову из окна. Тут у меня просто захватило дух при виде снежно‑скалистой бездны в неярком звездном сиянии.
Я стояла у окна, пока не продрогла, а потом, закрыв окоченевшими пальцами створки, ставни и шторы, легла обратно в постель, укрывшись с головой, чтобы согреться.
Меня бил озноб и удручала темнота. Столица – и ни одного огонька.
Некоторое время тому назад Томми Чолон‑гаи дал мне диск с закодированной информацией о планах «Бизнеса» в Тулане. Мы собирались проложить еще одну трассу в Индию, по которой можно было бы ездить круглый год, а также открыть университет и современную, хорошо оснащенную больницу в Туне, школы и амбулатории в областных центрах. В наши планы также входило построить плотину в горах за Туном, чтобы получать электроэнергию и защищать от наводнения каменистую долину, которую я видела с взлетной полосы, и вдобавок изменить русло реки, чтобы расширить аэропорт и принимать реактивные самолеты. Большие реактивные самолеты.
Гидроэлектростанция, как отмечалось в планах, сможет производить гораздо больше электроэнергии, чем необходимо городу; избыток энергии целесообразно использовать для питания гигантских насосов, которые будут нагнетать специально приготовленный соляной раствор в огромный резервуар, спроектированный и скале над плотиной. Предполагалось, что зимой, когда основная гидроэлектростанция не работает, эта незамерзающая соленая вода будет подаваться через дополнительные турбины на другую плотину, и таким образом город будет снабжаться электроэнергией круглый год. Везде, где это возможно, линии электропередачи будут проложены под землей, чтобы столбы и провода не портили ландшафт.
Далее предполагалось соединить столицу с крупными городами системой асфальтированных дорог, обеспечить уличное освещение, построить водоочистные сооружения, водосток и канализацию – сначала в Туне, а затем и в других регионах.
Обычную проводную и УКВ‑телефонию планировалось заменить спутниковой связью. Телефон должен был появиться в каждой деревне, у каждого представителя власти. Вхождение Тулана в зону действия наших спутников обеспечивало всем желающим доступ к Интернету и каналам спутникового телевидения.
Наряду с этим «Бизнес» планировал использовать в своих целях систему тоннелей и пещер в горе Джаппала (высота 7334 метра над уровнем моря), что в нескольких километрах к северо‑востоку от Туна. Именно там, если получится, будет установлен ЯРВД. Тот самый ЯРВД. На диске это сокращение не расшифровывалось: при том, что информация была надежно защищена, скопирована не более десятка раз и доступна только посвященным, термин «ядерный реактор с водой под давлением» нигде не приводился открытым текстом. Эту установку фирмы «Вестингауз» мы купили у Пакистана и законсервировали.
Нам предстояли серьезные инженерные работы – образно говоря, мы должны были превратить гору Джаппала в кусок швейцарского сыра. Команда тщательно отобранных инженеров и геодезистов, обеспеченная всем необходимым, от молотков до электромагнитных и гравиметрических приборов, уже завершила пробное бурение, взяла образцы породы, исследовала, измерила, простукала всю гору и нанесла на карту полученные данные с точностью до миллиметра (нам одним было известно, что высота горы на три с половиной метра превышает величину, указанную в атласах и путеводителях).
На диске хранились широкомасштабные проекты, которые были разработаны ведущими строительными корпорациями разных стран, изучившими перспективы создания автономного города на скалистой вершине; при этом местонахождение скалы держалось в секрете. Задача предстояла не из легких. Мы собирались закупить несколько специально оборудованных грузовых самолетов «Ан» для доставки тяжелой техники. Считалось, что на своей антарктической базе мы приобрели серьезный опыт строительства в низкотемпературных условиях, и тем не менее джаппальский проект грозил затянуться на два десятилетия. Хорошо, что мы всегда ориентировались на перспективу.
Отвечал ли моим интересам хоть какой‑то аспект данной работы? Не была ли ошибкой вся эта затея? Что стояло за туланским проектом – неужели только прихоть честолюбцев‑миллиардеров, рвущихся в ООН? По какому праву мы хозяйничали в чужой стране?
Теоретически открытие нашей новой штаб‑квартиры совсем не обязательно было связывать с обустройством Тулана: как вариант у нас рассматривалось строительство аэропорта и долине горы Джаппала, для чего тоже требовалось сровнять с землей гору, но значительно меньшего размера – новый аэропорт в Гонконге и то потребовал от нас больше затрат, но мы справились.
Все наши усилия, все грядущие улучшения местных условий жизни были чреваты необратимой ломкой векового уклада, особенно в столице; об этом невозможно было думать без содрогания, если вспомнить, насколько прекрасной и чистой мы нашли эту страну и какими безмятежными показались нам ее жители. Впрочем, в голову тут же лезли непрошеные мысли о высоком уровне детской смертности, о низкой продолжительности жизни, об оттоке местного населения за рубеж. Может, честнее было бы только предложить все эти изменения‑усовершенствования, а не навязывать их туланцам?
Не знаю. Во всяком случае, прежде чем принять для себя решение, мне нужно было провести здесь хоть какое‑то время, окунуться в местные традиции. Начать предстояло уже завтра: меня ждала поездка на другой конец долины, в личную резиденцию грозной и таинственной королевы‑матери.
По рассказам, она уже двадцать шесть лет не вставала с постели. Я свернулась калачиком под странно тяжелыми простынями и попыталась согреть руки, дуя на них и растирая ладони, а сама размышляла, не считают ли местные жители, что из постели лучше вообще не вылезать.

Глава 8

Когда живешь в Тулане, приходится вставать вместе с солнцем, наверное как и в любом другом месте, где искусственный свет еще только входит в повседневную жизнь. И первым, что и обнаружила рано утром, открыв глаза, была маленькая пухлая женщина в стеганом одеянии, которая суетливо расхаживала взад‑вперед по комнате, открывая ставни, через которые в коммату хлынули лучи яркого, ослепляющего света; при этом она не переставая разговаривала, то ли со мной, то ли сама с собой, указывая на умывальник, где рядом со встроенной раковиной уже стоял кувшин с горячей водой, от которого поднимался пар. Я все еще терла глаза спросонья, стараясь придумать, что бы такого сказать поязвительнее, вроде – «Понятно, до дверных замков тут еще не додумались, но неужели у вас даже стучаться не принято?» – когда она вдруг просто взяла и вышла из комнаты, оставив меня в одиночестве и ворчливом расположении духа.
Я налила в раковину теплой воды, чтобы умыться. В принципе, в конце коридора существовала ванная комната, с огромным камином и углу и довольно помпезной ванной на постаменте, под балдахином и скатанными кверху пологами; но чтобы ее наполнить, требовался не один кувшин воды, и нужно было явно распорядиться заранее, чтобы слуги успели развести огонь и нагреть это сооружение.
Формально меня поселили в номер‑люкс, если считать, что в нем имелась ванная – прямоугольный закуток размером не больше телефонной будки, с дыркой для трубы в обрамлении двух кафельных плиток в форме подошвы. В моем распоряжении также была туалетная бумага – невозможно гладкая и узкая; в конце концов я воспользовалась водой из раковины.
Завтрак мне принесла все та же пухлая горничная, и с того момента, как она вошла в комнату, рот у нее не закрывался ни на минуту; она со стуком расставила на столе тарелки и плошки, затем поклонилась и вышла; и даже пока она удалялась по коридору, я все время слышала ее голос. Я подумала, что это может быть как‑то связано с религией – что‑то вроде обета молчания, только наоборот.
На завтрак полагались жесткие блинчики и миска водянистой каши. Я попробовала немножко и того и другого – и сразу вспомнила вчерашний ужин, состоявший из нескольких блюд коричневатого цвета с одинаковым вкусом; как показал опыт моей прошлой поездки в Тулан, здешняя пища позволяет без особых усилий следить за фигурой и даже сбросить несколько фунтов буквально за пару дней.
– Ее величество королева будет рада с вами познакомиться.
– Это очень приятно. – Я крепко ухватилась за кожаную петлю и больше ее не отпускала.
Вообще в Тулане машины появились раньше, чем дороги, и в этом нет ничего удивительного. Точнее было бы сказать, появилась машина – «роллс‑ройс» «серебряный призрак» 1919 года, приобретенный в Индии туланским королем, прадедом нынешнего принца. Отряды шерпов перенесли его через горы в разобранном виде, а на следующее лето в Тулане автомобиль собрали заново.
Однако тогдашний король, делая покупку, вероятно, упустил из виду одно обстоятельство: ездить было абсолютно негде. В те времена крупнейшая туланская магистраль представляла собой усеянную валунами тропу, которая спускалась вдоль крутого склона, изредка расширяясь настолько, чтобы двое тяжело нагруженных носильщиков или яков могли разойтись, не рискуя свалиться в пропасть; а главная улица в Туне имела вид неглубокой канавы, пролегавшей между беспорядочно раскиданными, разнокалиберными домами; по дну бежал ручей из сточных вод, а вдоль него тянулось множество более мелких тропинок.
А посему «роллс» пять лет кряду томился в саду перед королевским дворцом, где едва хватало места, чтобы описать на нем восьмерку; для этого требовалось лишь постоянно выворачивать руль до отказа и резво выполнять попороты. Веселая забава, часами занимавшая монарших отпрысков. Тем временем удалось проложить некое подобие дороги; она начиналась в долине, где располагалось большинство угодий, шла через Тун и дальше вверх по склону, до самой подошвы ледника, где, едва держась на камнях, подобно цепким моллюскам, прилепились наиболее значительные монастыри и старый дворец.
По этой самой дороге и именно в этой машине мы теперь и совершали свой путь. За рулем сидел Лангтун Хемблу, который вчера приветствовал меня на аэродроме, наскоро провел по городу, показал дворец и вверил заботам монахов в разноцветных одеждах.
– Вам нечего волноваться, – крикнул Лангтун.
– Насчет чего?
– Насчет встречи с ее величеством.
– Вы так считаете?
На самом деле я и не волновалась. Лангтун поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и ободряюще улыбнулся.
Насколько я поняла, он носил титул дворецкого для особых поручений. Подозреваю, что он никогда не учился на курсах вождения. А ведь в одном только Туне было зарегистрировано еще по меньшей мере семнадцать единиц транспорта: машин, автобусов, фургонов и грузовиков, так что угодить в аварию ничего не стоило; эти средства передвижения попали сюда в период расцвета туланского автомобилизма, между летом 1989 года, когда Тун соединили с внешним миром постоянной (как предполагалось) автотрассой, и весной 1991‑го, когда ее разрушила нескончаемая череда оползней и наводнений.
С тех пор дорог в королевстве стало больше, и теперь, за исключением глубокой зимы, когда все трассы были завалены снегом, и сезона дождей, практически смывавших все живое, можно было проехать от Туна вниз по долине через несколько более мелких городков, а потом вниз по течению реки Камалан до самого Сиккима; там, если погода позволяла, у автомобилиста даже был выбор: поехать налево, в сторону индийского Дарджилинга, или направо, к Лхасе и Тибету. Кроме того, сохранились еще остатки дороги от Туна назад, через горы; она опоясывала столицу и позволяла тем, кто проявлял настойчивость, преодолеть перевалы, отделявшие Тулан от Индии; но и в этом случае возникали неизбежные сложности, а именно – переправа вместе с машиной по канатной дороге через реку Хундэ.
«Роллс» дергался из стороны в сторону и прыгал вверх‑вниз. Я с трудом удерживалась на сиденье. Крайне неуютно было ехать в машине без ремней безопасности, поскольку ручки и кожаные петли не давали даже мало‑мальского ощущения надежности.
Перед поездкой я натянула на себя чуть ли не все, что имелось в моем багаже. Но все равно, меня несказанно радовала небольшая дровяная печурка в углу салона. Не иначе как это усовершенствование было делом рук местных умельцев: ребят из «Роллс‑Ройса» хватил бы удар, но зато окна не замерзали от моего дыхания. Я решила, если доживу, подыскать себе во второй половине дня одежду потеплее.
Дорога, поднимавшаяся вверх, петляя среди столичных зданий, состояла из больших плоских валунов, заполнивших раздвоенное русло канавы‑речки‑улицы. Как объяснил Лангтун, в городе существовала только одна главная улица, поэтому решено было спланировать ее с таким расчетом, чтобы она захватывала наибольшее число важных зданий – этим и объяснялась ее безумная траектория: она вдруг поворачивала на сто восемьдесят градусов и спускалась вниз, чтобы, к примеру, не обойти министерство иностранных дел, консульства иностранных держав (то есть Индии и Пакистана), пользующийся известностью храм или любимую горожанами чайную.
Туланские здания – по крайней мере, нижние этажи – были в основном сложены из грубо отесанных глыб темного камня. Стены были не совсем вертикальные: постройки расширялись книзу, как будто начали подтаивать.
В большинстве своем дома были на вид старые, но ухоженные; многие щеголяли свежей двухцветной окраской, а некоторые гордо выставляли напоказ яркие настенные росписи и цветные фризы, изображающие картины индуистского мира духов, но в туланском варианте: несчастных грешников сажали на кол; их пожирали демоны и терзали хищные птицы; с ними, плотоядно оскалившись, извращенно совокуплялись яки‑минотавры в роскошном убранстве; с них заживо сдирали кожу ухмыляющиеся драконы с грозными кинжалами в лапах – маркиз де Сад был бы в восторге.
Верхние этажи, построенные из дерева и выкрашенные в яркие, чистые цвета, прорезали крошечные окна и украшали полотнища хоругвей, которые змеились на ветру.
Подпрыгивая, мы завернули за угол, и мотор с ревом потянул машину вверх по крутому склону. Прохожие лениво отходили или резво отскакивали на обочину – смотря с какого расстояния они заслышали грохот машины, скачущей по валунам.
– А ведь я сберег вашу книгу! – воскликнул Лангтун. – Вот, взгляните, пожалуйста.
– Что за книга? – Я протянула руку к окошку в стеклянной перегородке и взяла маленькую потрепанную книжицу в мягкой двухцветной обложке.
– Вы ее оставили в свой прошлый приезд.
– Да, помню.
На обложке стояло: «Путеводитель по Тулану». Я приобрела ее в аэропорту Дакки четыре года назад и, по смутным воспоминаниям, оставила в номере «Большого императорского отеля и чайного дома», некоего подобия потерявшей былой статус молодежной гостиницы, где я в тот раз останавливалась. Мне вспомнилось, как поразила меня тогда эта книга количеством типографских огрехов, фактических ошибок и опечаток. Как можно быстрее, не снимая перчаток, я нашла весьма сомнительную главу «Полезные слова и ворожения», посмотрела, как по‑тулански будет «спасибо», и ответила:
– Хумталь.
– Гампо, – отозвался Лангтун, расплываясь в улыбке.
Мне померещилось, что он вспомнил кого‑то из знаменитых голливудских комиков, – не одного ли из братьев Маркс? – но, как выяснилось, это означало «не стоит благодарности».
Мы выбрались из города; сплошные головокружительные повороты, не утратив крутизны, сделались более редкими, теперь дорога петляла через равные расстояния, взбираясь невероятными зигзагами по крутому, усеянному валунами склону. Тут и там на обочине между домов виднелись высокие шесты, хоругви, приземистые храмы в форме колокола и тонкие деревянные ветряки, чьи лопасти были сплошь покрыты священными письменами. Дома были разбросаны неравномерно, крыши покрыты дерном; издалека их можно было принять за кучи камней. Местные жители спускались под гору, неся на спине какие‑то небольшие, но тяжелые на вид тючки, из которых капала жидкость, или ковыляли наверх, сгибаясь под громадными вязанками хвороста или мешками с навозом; все останавливались, чтобы нам помахать, и я радостно им отвечала.
– Вы уже решили, как долго у нас пробудете, миз Тэлман? – прокричал мне Лангтун.
– Точно не знаю. Скорее всего, пару дней.
– Только пару дней?
– Да.
– Вот незадача! В таком случае вы не увидитесь с принцем.
– Неужели? Какая жалость. Но почему? Когда он возвращается?
– По моим сведениям, не раньше чем через неделю.
– Ну, ничего не поделаешь.
– Я уверен, он очень расстроится.
– Охотно верю.
– Может быть, вы продлите свой визит?
– Вряд ли.
– Это очень грустно. Очевидно, он не сможет вернуться быстрее. Он уехал защищать наши интересы за рубежом.
– Вот как?
– Да‑да. Насколько я знаю с его слов, в ближайшем будущем нас ждет новый приток капиталов из‑за границы. Это очень хорошо, правда?
– Пожалуй.
– Он сейчас где‑то во Франции – скорее всего, в Париже. Хочется верить, он не проиграется там в пух и прах.
– Ваш принц увлекается азартными играми? – спросила я. В Блискрэге мне довелось наблюдать за его игрой в «блэкджек» – игрок из него был никудышный.
– Нет‑нет‑нет, – воскликнул Лангтун, повернулся ко мне и, отпустив руль, замахал обеими руками для пущей убедительности. – Я просто пошутил. Принц любит развлечения, но никогда не теряет голову.
– Это прекрасно.
Я откинулась на сиденье. Что ж, по крайней мере, не деспот.
Тем временем дорога устала делать сумасшедшие зигзаги, взбираясь по круче, и рискованно двинулась по кромке вертикального утеса, вдоль самого обрыва. Внизу, на дне стометровой глубины ущелья, лежала замерзшая река, похожая на гигантскую упавшую сосульку, разбившуюся вдребезги об острые черные камни.
Лангтун, по всей видимости, не заметил, что дорога из обычного крутого подъема превратилась в узкую кромку. Он пытался поймать мой взгляд в зеркале заднего вида.
– Мы все надеемся, что в один прекрасный день принц привезет из Парижа какую‑нибудь госпожу и снова женится.
– Пока безрезультатно? – Я специально старалась смотреть в сторону, надеясь, что это заставит его сосредоточить внимание на узкой дороге, потому что вид пропасти не предвещал ничего хорошего.
– Абсолютно. Пару лет назад появилась одна принцесса из Бутана, к которой он был, как рассказывают, весьма неравнодушен, но она вышла замуж за американца, консультанта по налогам из Лос‑Анджелеса.
– Практичная девушка.
– Я бы так не сказал. Ведь она могла стать королевой.
– Хм, – только и ответила я, потирая багровый кончик своего носа, и полезла в книгу – искать, как по‑тулански будет «обморожение».
Старый дворец нависал прямо над глубоким, закованным во льды ущельем, всего лишь в миле от подножия ледника, и его желтовато‑белые постройки с черными окнами, беспорядочно разбросанные по откосу, поддерживались снизу шестью толстенными бревнами угольного цвета, каждое размером с гигантский ствол секвойи. Все шесть упирались в один неровный выступ далеко внизу, так что целиком это изношенное сооружение напоминало горстку игральных кубиков из слоновой кости, зажатых в огромной черной руке.
Здесь жила вдовствующая королева, мать нынешнего принца. Но даже еще выше по склону, там, где блестящие нити горных троп начинали свои умопомрачительные зигзаги, на самом краю обрыва были раскиданы монастыри. По дороге нам встречались группы монахов в длинных одеяниях шафранного цвета; они останавливались и провожали глазами машину. Некоторые кланялись, и я кланялась им в ответ.
Наконец машина въехала в пределы дворца и остановилась в пыльном дворе; две маленькие камеристки в красочных алых одеждах встретили нас у дверей и повели в темные покои дворца, сквозь облака благовоний, к старому тронному залу.
– Вы не забудете говорить королеве «мэм» или «ваше величество»?" – шепотом напомнил мне по дороге Лангтун.
– Не беспокойтесь.
У входа в зал сидел огромный пузатый китаец в камуфляжной серо‑черно‑белой форме и куртке из какого‑то материала наподобие ячьей шерсти; он читал комикс. Заслышав наши шаги, он поднял глаза, затем осторожно встал, снял крохотные очки и положил раскрытый комикс на диван.
– Это Миу, – шепнул мне Лангтун, – камергер королевы. Очень преданный человек.
Миу подошел к двустворчатой двери, загородив вход в королевскую опочивальню. Камеристки поклонились и заговорили с ним потулански, чуть медленнее обычного, указывая на меня. Он кивнул и открыл дверь.
Лангтун остался ждать меня вместе с камеристками. Я вошла внутрь, а Миу последовал за мной и остановился спиной к дверям. Я огляделась.
До того момента я никак не могла поверить, что королева уже четверть века, со времени смерти мужа, не встает с постели – но нужно было видеть эту постель!
Потолок громадной залы, посреди которой я стояла, был расписан под ночное небо. Вдоль двух длинных стен в ряд стояли исполинские фигуры скалящихся воинов высотой в два этажа. Они были покрыты листовым золотом, которое начало уже облупляться, открывая черное, как сажа, дерево, как будто плотная темная шкура пробивалась из‑под тонких золотых доспехов. Легкие сквозняки, гулявшие по безбрежным просторам залы, шевелили нежные, как папиросная бумага, сверкающие листки позолоты, создавая странный, едва слышный шорох; казалось, кругом бегают сотни мышей и мнут лапками обертки от мелкого драже. Чистый дневной свет лился внутрь через остекленную стену, выходившую на террасу, откуда открывался вид вниз, на долину; солнечные зайчики отражались от шуршащих золотых пластинок и плясали по стенам тысячью осколков холодного пламени.
Посередине располагалось ложе – крашеное деревянное сооружение под балдахином, которое язык не поворачивался назвать кроватью. Оно было величиной с хороший дом. Чтобы только добраться до его основания, требовалось подняться по ступеням на постамент. Оттуда, сквозь роскошные бархатные портьеры, сквозь тяжелые парчовые драпировки еще несколько ступеней вели наверх, к самому ложу, а с балдахина, переплетаясь в сложном орнаменте, свисали шнуры и петли узорчатого шелка, как заросли вьющихся лиан.
Покрывало было под стать кровати. Широкий фиолетовый тканый покров тянулся, как Фудзияма, со всех углов и краев к своей самой высокой точке – королевской голове, которая торчала из отверстия в середине, бледная, обрамленная завитками седых волос, подобно снежной вершине. Судя по ее наклону, невозможно было определить, лежит королева, сидит или стоит, но там, внутри, явно можно было делать и то, и другое, и третье.
Как объяснил Лангтун, королева при желании могла бы покинуть пределы помещения. Все сооружение стояло на колесах, как тележка, и перемещалось по рельсам, которые вели к высокой и широкой двустворчатой двери в западной стене окон, а за ней находилась терраса с живописным видом на долину. Выкатывать эту громаду на террасу, видимо, входило в обязанности Миу. А там, если свернуть драпировки, можно было спокойно подышать свежим воздухом и позагорать.
Ни стульев, ни кресел поблизости не оказалось, поэтому я так и осталась стоять у подножия постамента.
– Мисс Тэлман? – произнесла снежная голова, возвышавшаяся в метре надо мной. Голос у нее был тонкий и вместе с тем зычный. Вдовствующая королева свободно говорила по‑английски, потому что это был ее родной язык. До 1949 года, то есть до замужества с покойным королем, ее звали достопочтенная леди Одри Илси.
– Миз Тэлман, если позволите, мэм.
– Что‑что?
– Я предпочитаю обращение «миз», а не «мисс», ваше величество,
– Вы замужем?
– Нет, мэм, не за…
– Тогда, я полагаю, вас следует называть «мисс».
– Суть в том, ваше величество, – начала я, ругая себя за то, что в который раз уцепилась за эту злосчастную тему: различие между «мисс» и «миз», – суть в том, что за последнее время в деловом общении произошли глубокие изменения. Многие женщины моего поколения выбрали для себя нейтральное обращение «миз», Как прямое соответствие обращению «мистер», чтобы не…
– Нечего читать мне лекции по новейшей истории, милочка! Я еще не выжила из ума. Представьте себе, я наслышана о феминизме.
– О… Неужели? Мне казалось…
На правом склоне розовато‑лиловой Фудзиямы, чуть пониже того места, где должно было находиться плечо вдовствующей королевы, началось какое‑то шевеление, точь‑в‑точь вулканическая активность, готовая выплеснуться наружу.
После непродолжительного шебуршания и бормотания, сквозь вышитую прорезь в покрывале показалась сухонькая бледная ручка, сжимавшая свернутый журнал.
– Представьте себе, мисс Тэлман, я умею читать, – сказала она мне. – Почта, конечно, идет сюда медленно, но рано или поздно доходит. Если я и отстаю от времени, то не более чем на месяц. – Вторая тонкая, бледная ручка появилась из‑под покрывала и развернула журнал. – Вот, пожалуйста: «Кантри Лайф» запрошлый месяц. Впрочем, не думаю, чтобы вас интересовали подобные издания. У вас скорее американский выговор.
– Некоторые из моих знакомых американцев выписывают этот журнал, мэм, но я не принадлежу к их числу.
– Так вы американка?
– Я родом из Британии, точнее, из Шотландии. У меня двойное британско‑американское гражданство.
– Ясно. Хотя на самом деле ничего не ясно. Мне трудно понять, каким образом можно быть гражданином сразу двух государств, кроме как в чисто юридическом смысле. – Руки с журналом снова исчезли под покрывалами. – Итак, кому вы храните верность?
– Верность, ваше величество?
– Именно так. Чему или кому вы храните верность – королеве или американскому флагу? Или вы – из этих сумасбродных шотландских националистов?
– Скорее, я склоняюсь к интернационализму, мэм.
– Позвольте спросить, что же это значит?
– Это значит, что у меня нет закостенелых приверженностей.
– Закостенелых? – недоуменно переспросила она и часто‑часто заморгала. – В каком смысле?
– Для меня важны не столько названия, сколько дела. Мне всегда казалось, что поддерживать свою страну, какие бы дела она ни творила, – это по меньшей мере печальное заблуждение.
– Ах, вам так казалось? Должна заметить, вы чрезвычайно уверены в себе, милочка.
– Благодарю вас, мэм.
Я заметила, как у нее сузились глаза. Из недр ложа опять высунулась сухонькая ручка, на сей раз с очками, через которые королева принялась меня испытующе разглядывать.
– Подойдите ближе, – потребовала она. И после паузы добавила: – Сделайте милость.
Я поднялась к основанию гигантского ложа. Мне в нос ударил сильный запах благовоний и нафталина. Дрожащие на стенах золотые листки отвлекали своим мерцанием.
Королева вытащила белый носовой платочек и протерла стекла очков.
– Вы ведь знакомы с моим сыном.
– Да, мэм.
– Что вы о нем думаете?
– Я думаю, таким сыном можно гордиться, ваше величество. Он обаятельный и… надежный человек.
– Надежный? Ха! Вы либо ничего не смыслите, либо не хотите сказать правду. Как придворные лжецы. Они говорят только то, что, по их разумению, мне будет приятно услышать.
– Возможно, мэм, вы путаете ложь с вежливостью.
– Как вы сказали?
– Видите ли, ваше величество, я очень мало знаю вашего сына. Насколько я могу судить, он настоящий джентльмен. Вежлив, хорошо воспитан… ко всему прочему, он прекрасно танцует, легко и очень изящно. – Тут королева нахмурилась, и я решила не развивать эту тему. – Иногда он грустит, иногда проявляет внимание к женщинам, но ни в коем случае не навязчиво, не грубо. – Тут я припомнила, что говорил в машине Лангтун. – Судя по всему, он не расточителен – по‑моему, очень важное качество для монарха, особенно когда он путешествует за границей. Наконец, – продолжила я, тщетно пытаясь закончить хоть чем‑то позитивным, – создается впечатление, что он в полной мере ощущает бремя ответственности. На это старая королева только покачала головой, будто перечеркивая все, что я наговорила:
– Когда он намерен жениться? Вот что мне надо знать.
– К сожалению, в этом вопросе я ничем не могу быть полезна, мэм.
– В этом вопросе, милочка, мало кто может быть полезен. Вы представляете, как трудно в наше время найти принцессу? Или герцогиню? Да хотя бы просто наследницу знатного рода?
– Нет, ваше величество, не имею ни малейшего понятия.
– Ну, конечно. Откуда простолюдинам это знать? Вы ведь из простой семьи, правильно я понимаю?
– Должна признать, что своего нынешнего положения достигла исключительно благодаря собственным способностям и трудолюбию, так что вы, к сожалению, правы, ваше величество.
– Было бы чем кичиться, милочка.
– Кичиться – не в моем характере, мэм. Возможно, на меня подействовала высота.
– Не смейте дерзить!
– Представить не могу, мэм, что на меня нашло.
– Вы – неучтивая и беззастенчивая особа.
– Смею уверить, ваше величество, у меня и в мыслях не было проявлять неучтивость.
– Это что, преступление, если мать беспокоится о своем ребенке?
– Ни в коем случае, мэм.
– По‑моему, преступлением было бы как раз обратное.
– Совершенно с вами согласна.
– Хм. Вы полагаете, он стоящая партия?
– Конечно, ваше величество. Вне всякого сомнения, он составит счастье какой‑нибудь удачливой принцессы или наследницы знатного рода.
– Все это банальные любезности, мисс Тэлман. Я их довольно наслушалась от своих придворных.
Интересно, кто, за исключением Миу и двух маленьких камеристок в красном, мог входить в число придворных? Кроме них, во дворце, казалось, не было ни души. Я откашлялась и произнесла:
– Он же ваш сын, мэм. Даже если бы я думала, что он никогда не станет мало‑мальски приличным мужем, я бы постаралась смягчить такую оценку.
– Так выскажите же свое мнение в открыто!
– У него, судя по всему, жизнь сложится прекрасно, мэм. Если, конечно, он сделает правильный выбор. То же самое можно сказать о любом человеке.
– Но он‑то не любой!
– Все матери так говорят, мэм.
– Да! И это просто от переизбытка чувств! Материнский инстинкт – кажется, так это называется. Вы понимаете, что Сувиндер – наследник королевского трона?
– Ваше величество, я не представляю, чем могу быть полезна. У меня нет семьи, и в ближайшее время я не собираюсь замуж, поэтому просто не думаю о таких вещах. К тому же я мало знаю вашего сына и еще меньше – современное положение дел в области королевских брачных союзов и не готова обсуждать эти вопросы.
– Хм. – Королева снова сняла очки. – Что вас сюда привело, мисс Тэлман?
– Мне казалось, вы назначили мне аудиенцию, ваше величество.
– Я имею в виду – в Тулан, идиотка! – Тут она вздохнула и на секунду прикрыла глаза. – Извините, мисс Тэлман. Мне не следовало вас так называть. Прошу меня простить.
– Ничего страшного, мэм. Я приехала в Тулан, чтобы решить, стоит ли мне оставаться здесь на постоянную работу.
– Ах да, вы – из числа тех деловых людей, о которых с таким восхищением отзывается мой сын. Скажите, кто вы на самом деле? Мафия?
Я улыбнулась:
– Нет, мэм. Мы занимаемся коммерческой, а не криминальной деятельностью.
– Мой сын рассказывал, что вы хотите вложить в нашу страну какую‑то немыслимую сумму денег. Какая вам от этого выгода?
– Мы хотели бы создать в Тулане своего рода базу, ваше величество, – начала я, стараясь особенно тщательно выбирать выражения. – Надеемся, у нас сложатся дружественные отношения с вашим народом и некоторые из нас смогут стать гражданами этой страны. Мы планируем, что наши инвестиции и нововведения помогут добиться общего роста торговли и расширения контактов с другими странами; мы также полагаем, что будет оправданно, если у нас появится возможность занимать некоторые дипломатические посты, чтобы мы могли представлять Тулан за рубежом.
– Скажите, а кто вас поддерживает: уж не эти ли проклятые китайцы?
Я подумала о Миу, который неподвижно стоял на страже у дверей: интересно, понимает ли он по‑английски?
– Нет, мэм. У нас нет никакой поддержки в том смысле, который вы, как мне кажется, вкладываете в это слово. – Если уж на то пошло, подумала я, это мы вам собираемся предложить поддержку.
– Хм. Есть в этом какой‑то сомнительный душок.
– Мы хотим, чтобы наши действия пошли на пользу Тулану, ваше величество. Те изменения в инфраструктуре, которые мы…
– Дом, храм, скот, трон, – перебила вдовствующая королева и выпростала руку, чтобы погрозить мне пальцем.
– Простите, мэм?
– Вы слышали. Вот что по‑настоящему важно для этих людей. Только эти четыре вещи. И ничего больше. Другого им не нужно.
– Но все‑таки, может быть, современное водоснабжение, начальные школы, элементарная охрана здоровья…
– Воды у них достаточно. От жажды еще никто не умер. И образования им тоже хватает. Помилуйте, нужен ли университетский диплом, чтобы всю жизнь ходить за плугом? Совершенно не нужен. Здоровье? К чему его охранять, если без него здесь и так не живут? Эта страна – не для слабых. Кроме того, рано или поздно мы все умрем, милочка. И лучше всего, если люди научатся трудиться в поте лица, утешаться верой и не задерживаться на этом свете. Цепляться за жизнь – это такая пошлость. Нынче все хотят урвать побольше. Однако не следует противиться своей участи, не следует продлевать мучения тем, кому лучше умереть. Вот так. Таково мое убеждение. О, не трудитесь скрывать свои чувства. Мне известно, что вы сейчас думаете. К вашему сведению, я ни разу не обращалась к врачам с тех пор, как решила не вставать с постели, и впредь, что бы ни случилось, не собираюсь прибегать к медицинской помощи. Вот уже четверть века я ожидаю смерти, мисс Тэлман. Я верю, что такова воля Господа, а потому не имею права торопить свою кончину, но когда почувствую ее приближение, сопротивляться не стану. Я кивнула:
– Это мужественная позиция, мэм. Надеюсь, окружающие отнесутся к ней с уважением.
– Вы так считаете? – протянула она с подозрением. – Безо всяких «но»?
– Но мне кажется, жители Тулана тоже должны иметь право выбора.
– А что им выбирать? Телевизоры? Дешевые закусочные? Рабочие места на фабриках и в супермаркетах? Гарантированные оклады в офисах? Автомобили? Им только дай волю – они выберут все. Не успеете оглянуться – и у нас будет, как везде: гомосексуалисты, социалисты, проституция, СПИД, наркотики, хулиганство. По‑вашему, это и есть прогресс, мисс Тэлман?
К этому времени даже я поняла, что продолжать разговор не имеет смысла.
– Мне очень огорчительно, что вы придерживаетесь такого мнения, ваше величество, – ответила я.
– Огорчительно? Это правда? Говорите начистоту.
– Это чистая правда.
Королева долго смотрела на меня сверху вниз. Потом кивнула. Еле заметно склонилась ко мне:
– Старость – отвратительную штука, мисс Тэлман. Я уже вступила в эту мерзкая пору, но м нас она не минует. Уверена: вы считаете меня ужасающей ретроградкой; зато у меня есть одно утешение, которое вам будет недоступно: я без содрогания покину этот безумный, жестокий, грязный мир.
Она снова выпрямилась.
– Благодарю за визит. Я устала. Прощайте. Миу!
Я обернулась: толстяк‑китаец беззвучно открывал мне дверь. Повернувшись к королеве, чтобы попрощаться, я увидела, что она уже лежит с закрытыми глазами и неестественно свешенной головой, как тряпичная кукла после ярмарочного представления. Напоследок я обвелa взглядом эти странные сверкающие покои, дрожащие золотые лепестки на черной плоти стен, а потом направилась к выходу.
Лангтун Хемблу еле поспевал за мной следом, когда я шагала к машине.
– Вы так долго пробыли у королевы!
– Разве?
– О да. Вам оказана великая честь. Согласитесь, она просто сокровище!
– Да, настоящий клад, – ответила я. А сама подумала: жаль, что не зарытый.
В Тунском дворце, вернувшись в отведенную мне комнату, я не обнаружила своих вещей.
Я замерла на пороге, озираясь по сторонам. Складная койка, задвинутая в нишу, была застлана. Пустой шкаф, где еще утром висел мой чехол для костюмов и весь дорожный гардероб, стоял с распахнутыми дверцами. Спутниковый телефон, компьютер, туалетные принадлежности – все это испарилось. Пустовал и ночной столик: хуже всего, что вместе со всем прочим исчезла и моя любимая обезьянка‑нэцке.
У меня слегка помутилось в голове. Телефона нет, никакой другой связи нет. Из одежды – только то, что на мне. В карманах – портмоне и два блестящих диска.
Кража? Мне казалось, здесь‑то никто не запирает двери – в них даже не было замков. Однако в сравнении с годовым заработком туланца, телефон и лэптоп стоили огромных денег. Возможно, для кого‑то искушение было слишком велико, а я оказалась слишком легкомысленной.
Или я до такой степени возмутила королеву‑мать? Очевидно, это была мгновенная кара за мою дерзость. Я беспомощно обернулась и услышала вдалеке приближающийся голос. В конце коридора появилась неумолкающая горничная в стеганых одеждах: она подошла, взяла меня за руку и повела в другое крыло дворца, не прекращая тараторить.
Здесь двери запирались на замок. На полу лежал ковер. Чехол для костюмов висел в необъятном платяном шкафу. Рамы трехстворчатого окна были тщательно заклеены. Под окном обнаружилась батарея; ее трубы уходили вниз, исчезая в аккуратно прорезанных отверстиях. Кровать радовала своей шириной и нормальными подушками. Обезьянка‑нэцке стояла на ночном столике, рядом с моим карманным фонариком. Компьютер и телефон лежали на небольшом письменном столе, над которым висело зеркало. Сквозь открытую дверь виднелась кафельная стена ванной комнаты с душем и (о чудо!) биде. При этом, заметьте, телевизору места не нашлось.
Маленькая горничная поклонилась и вышла, не прерывая своего монолога.
Рядом с телефоном лежала визитная карточка. Наутро со мной хотел встретиться Джошуа Левитсен, почетный консул Соединенных Штатов: он предлагал вместе позавтракать в чайной «Божественный промысел» в восемь часов.
Я подошла к окну. Этажом выше, но вид тот же самый. В комнате было жарко; от батареи поднимался поток теплого воздуха. Я выключила ее и чуть‑чуть приоткрыла тяжелую оконную раму.
В моей электронной почте обнаружилось жалобное послание от Дуайта Литтона, напоминавшее, что я обещала быть на бродвейской премьере его пьесы. Отвечать я не стала.
Ну, как ты там?
А что, эта твоя фраза на всех девушек производит впечатление?
Говорят, да. Точно не знаю. Ну, уж не на всех, Стивен.
Как тебе нравится Шангри‑Ла?
Супер.
Подумываешь остаться?
Об этом рано говорить. Сегодня видела королеву: колоритная личность. Потом расскажу; не поверишь. Во дворце меня переселили из спартанской, но экзотической спальни в другую комнату – такое ощущение, что всю обстановку целиком уволокли из стандартной гостиницы. А у тебя как дела?
Отлично. Разрабатываю планы реструктуризации для двух биохимических гигантов. Еще участвую (в основном, по эл. почте) в дискуссиях по радиоактивным осадкам. Дома сижу с киндерами: Эмма поехала к школьной подруге в Бостон… Эй! Кейт! Ты еще здесь?
Извини. Извини, что не отвечала. Комп глючит. Пришлось перезагрузиться.
Я проснулась; опять стало тяжело дышать. Где это я? И где была прежде?
Даже не помню, что тогда произошло: то ли услышала о себе что‑то обидное, то ли с кем‑то поссорилась, то ли больно ушиблась. Помню только, что побежала жаловаться миссис Тэлман – и нашла весьма сомнительное утешение.
Она меня обняла. Я рыдала у нее на груди. Наверное, блузка, на которую текли мои слезы, стоила целое состояние, но тогда я еще не красила ресницы, так что следы моей досады и злости очень скоро высохли, не оставив отметин.
Дело было в Веви, в том отеле, где всегда останавливалась миссис Тэлман, приезжая ко мне в Международную школу. Где‑то в ночи раскинулось Женевское озеро; его гладь, усыпанная белыми точками, виднелась в лунном свете сквозь пелену холодного ливня, пришедшего с гор. Мне было лет четырнадцать‑пятнадцать. Тот возраст, когда еще хочешь, чтобы кто‑то тебя приголубил и утешил, но уже стесняешься и даже стыдишься этой слабости. От миссис Тэлман пахло теми же экзотическими духами, запах которых витал в ее машине шесть лет назад.
– Это же несправедливо!
– В жизни вообще не бывает справедливости, Катрин.
– Вы всегда так говорите.
– Когда это перестанет быть правдой, я не буду так говорить.
– Но должно же быть по справедливости!
– Конечно, должно.
– Тогда почему не бывает?
– А почему не все живут во дворцах, почему нужно ходить на работу? Почему нельзя все время веселиться и никогда не плакать?
– Откуда я знаю! – ответила я с вызовом. (Мне было не привыкать защищаться словами) – Почему?
Миссис Тэлман улыбнулась и протянула мне носовой платок.
– Есть две школы мысли.
Я демонстративно закатила глаза. Не обращая на это внимания, она продолжала:
– Одни говорят, что у нас вообще не может быть ни настоящей справедливости, ни правды, ни счастья, что мы обречены всю жизнь работать. Что мы грешники и поэтому ничего лучшего не заслуживаем. Однако если мы будем послушными, то сможем достичь абсолютного и вечного счастья, но только после смерти. Это одна точка зрения. Другая гласит: если хорошенько постараться, то можно приблизиться к достижению своей цели уже в этой жизни, пусть даже окончательные свершения ждут нас только после смерти… Мне по душе вторая точка зрения, хотя я допускаю, что могу ошибаться. Но пока, Катрин, ты должна понять: мир несправедлив, он не обязан тебя нежить и даже щадить; нельзя рассчитывать, что счастье само придет к тебе в руки; иногда мир будет казаться безумным и злым… Если по отношению к тебе или твоим близким кто‑то проявит благосклонность, доброту, щедрость, любовь – цени это; радуйся всему хорошему, даже самой малости, и помни, что так будет не всегда. Благосклонность, доброта, щедрость и любовь встречаются очень редко; когда с ними соприкоснешься – не проходи мимо.
– Я просто не понимаю, почему люди вредничают.
– Катрин, ты же не святая – должна понимать.
– А я не понимаю!
– Хочешь сказать, что сама никогда не вредничала? Никого не дразнила, со всеми обращалась по‑доброму, никогда не злорадствовала, если у тех, кто тебе не нравится, случались неудачи? Или ты мне сейчас скажешь, что тебе все нравятся?
– Но они первые начинают!
– У них, вероятно, есть на то причины. Ты – большая умница. А некоторые не любят умных – считают, что те слишком много о себе воображают.
– А чем плохо быть умной? – возмутилась я.
– Человеку неумному всегда будет казаться, что умные задирают нос или хотят выставить его дураком. Это все равно что силачу хвалиться своей силой.
– Мне‑то что, силач он или слабак! Пусть хвалится, сколько влезет, мне‑то какое дело?
– Так ведь ты умная.
– Но это не!.. – на этот раз я не сказала «несправедливо». Скомкав платок, который дала мне миссис Тэлман, я опять прижалась щекой к ее груди. – Это неправильно, – всхлипнула я.
– С их точки зрения, это правильно. – Она баюкала меня и гладила по спине. – А остальное не имеет значения. В своих глазах люди почти всегда правы.
Я нащупала ночной столик. Это Тулан, город Тун, королевский дворец. Найдя обезьянку, я повертела ее в пальцах.
Во сне старая королева привиделась мне как нечто среднее между демонами‑воинами, сторожившими ее опочивальню, и обезьянкой‑нэцке, сторожившей мою постель. Откуда‑то из подсознания выплыли образы сторожевых обезьян – наверно, почерпнутые из «Волшебника страны Оз», но весь сон был таким смутным и неясным, будто пришел из другого мира. Во сне меня заперли в темном, холодном дворце, высеченном в толще горы. Там было дымно; я спотыкалась и никак не могла найти королеву, а потом за мной началась погоня – по задымленным покоям дворца за мной гналось… нечто. Множество каких‑то существ. Я слышала их шепот, но не могла разобрать ни единого слова, потому что кто‑то вырвал у них половину зубов. Вырванные зубы, сложенные в маленькие мешочки, щелкали и гремели, создавая тревожный аккомпанемент шепелявым речам.
Я не знала, что это были за существа, но была уверена, что стоит им дотронуться до меня, одним своим прикосновением, своим потом они прожгут меня насквозь до костей, отравят своим ядом и превратят в свое подобие, в темного призрака, обреченного в муках скитаться по безлюдному дворцу.
Они бегали быстрее, но у меня было одно преимущество, своего рода дар или сверхъестественная сила: они не выдерживали моего взгляда. Поэтому мне приходилось бежать спиной вперед, задерживая их за поворотом, в предыдущем зале или коридоре. Бежать задом наперед получалось медленно, неудобно и страшно‑я очень боялась, что они притаились сзади, выжидая, когда я сама попаду им в лапы. Мне приходилось постоянно оглядываться через плечо, и тогда преследователи получали возможность подобраться ближе. Я все кричала: «Это несправедливо! Это несправедливо! Это несправедливо!» – а в темных безмолвных коридорах эхом отдавался звук моих торопливых шагов.
Сон окончился ничем: они не сумели меня догнать, а я не сумела выбраться из дворца. Открыв глаза, я вспомнила нашу встречу с королевой и слова миссис Тэлман, и захотела дотронуться до обезьянки, моей хранительницы, просто чтобы ощутить ее неизменное присутствие, неодушевленность, постоянство, неспособность к злобе и любви; несмотря ни на что, она всегда была близка ко мне и близко от меня, ободряла своей привычностью, вселяла иллюзорную уверенность – только лишь потому, что так долго существовала вместе со мной.

Глава 9

После обеда я отправилась за покупками, но стоило мне появиться из ворот дворца, как за мной увязалась целая ватага тепло укутанных ребятишек, которые, видимо, решили ни на шаг от меня не отходить. В свой прошлый приезд я убедилась, что в Тулане кредитная карточка – без надобности: здесь рассчитывались только наличными. На этот раз, похвалив себя за предусмотрительность, я еще в Карачи сняла со своего счета крупную сумму в американских долларах и привезла ее сюда. Однако вскоре обнаружилось, что наиболее современные столичные магазины теперь охотно принимают «пластиковые деньги». Самый известный в Тулане магазин одежды для иностранцев назывался «Торговый цент»; он располагался в огромном каменном сарае, где стоял густой запах керосина и продавалось немыслимо дорогое туристическое и альпинистское снаряжение европейского образца. Владельцы магазина, два сикха в тюрбанах, всем своим видом показывали, как им осточертело объяснять, что здесь нет никакой ошибки, нет‑нет, на вывеске и не должно быть написано «Торговый центр».
Я выбрала толстую желто‑черную походную куртку со множеством карманов, непромокаемый комбинезон похожей расцветки и стеганые ярко‑красные штаны на теплой подкладке. Там же были куплены мощные туристские ботинки, даже удобнее тех, что выпускает «Тимберленд» – с крючками вместо дырочек в верхней части длинной шнуровки, а также пестрая, закрывающая уши шапка замысловатого фасона, с регулируемым козырьком, щитком для подбородка и застежкой‑липучкой, и пара жестких черных лыжных перчаток с крагами, затягивающимися у локтей. Довершали мой новый гардероб пушистый свитер цвета морской волны, две пары толстых носков и два комплекта белья, состоящих из нижней сорочки с рейтузами. Сикхи – как выяснилось из разговора, родные братья – с радостью избавили меня от толстой пачки купюр и пригласили заходить еще.
Я еле выбралась на улицу: часть купленных вещей надела прямо в магазине, а остальное пришлось нести в руках, но дети были тут как тут. Они вызвались донести мои пакеты. В обратный путь я отправилась другой улицей и случайно наткнулась на лавку, где продавались предметы туланского национального костюма. Мы ненадолго задержались, и к прежним покупкам добавились черная меховая шапка, столь роскошная, что я стыдливо прогнала мысли о шкуре убитого животного, такая же муфта, черные сапоги на меху, с пятисантиметровой клееной подошвой из автомобильных шин (звучит, конечно, ужасающе, но на самом деле их отличала ровная строчка и добротная выделка), шелковую блузу с изображениями мандалы и стеганый красный халат с такими же штанами.
Все вместе обошлось мне в очень скромную сумму. Настолько скромную, что я даже попыталась оставить чаевые, но хозяева лавки – старики туланцы, муж и жена – были весьма озадачены этим жестом. Мне стало так неловко, что я осмотрела все полки и указала на самую дорогую с виду вещь, которую только смогла найти (поверьте, у меня глаз наметан), – изящный, длинный, иссиня‑черный халат из шелка и атласа, расшитый золотыми и красными драконами и аккуратно простеганный золотыми стежками.
Пораженные моим выбором, старики одновременно схватились за сердце, принялись раздувать щеки и сокрушенно качать головами; они засуетились среди полок, предлагая мне куда более дешевые халаты почти такого же качества, но я изо всех сил вцепилась в свою находку и крепко прижимала ее к груди, несмотря на все их попытки меня вразумить и отговорить; им ничего другого не оставалось, кроме как со вздохами, причитаниями и укоряющими жестами позволить мне приобрести этот великолепный, просто великолепный халат за… скажем так, вполне умеренную цену.
Единственное, что я забыла купить, – это большую сумку или рюкзак, чтобы донести свои многочисленные свертки. За границей я, как правило, об этом не забываю. Если бы не детвора, мне потребовалась бы тележка, чтобы довести покупки до дворца. Я не знала, стоит ли предлагать им деньги; дело кончилось тем, что они оставили меня у ворот, улыбаясь, кланяясь и смущенно хихикая.
Каюсь, я немного волновалась, что содержимое какого‑нибудь пакета полностью или частично испарится по дороге. После тщательной проверки меня охватил жгучий стыд: мало того что мои пакеты были доставлены в целости и сохранности – их содержимое умножилось: к нему добавились аккуратные, перевязанные ленточкой пакетики с домашними лакомствами и миниатюрные искусственные цветы из проволоки и шелка.
На следующее утро погода была отвратительная: завывания метели слышались даже сквозь тройные стекла и каменные стены. Я не знала, радоваться мне или огорчаться: с одной стороны, пурга грозила сильно затруднить передвижение, а с другой стороны, она могла задержать принца еще на денек‑другой. По крайней мере, генератор во дворце не отключился. Электричество сулило горячую воду и фен. Я не отказала себе в удовольствии второй раз за день принять душ и расслабиться под мерное гудение фена, а когда пришло время одеваться, никак не могла решить, что будет предпочтительнее – европейский или национальный стиль.
В конце концов остановилась на европейском: натянула комбинезон, куртку с множеством карманов и ботинки под «Тимберленд», а на голову водрузила шапку замысловатого фасона. Перед самым уходом взяла крошечный цветок из шелка и проволоки, чтобы вставить его в застежку кармана куртки.
Когда я пробиралась сквозь сугробы во дворе замка, стихия несколько успокоилась: метель прекратилась, в воздухе кружились редкие снежинки, снег похрустывал под ногами, но все же над долиной по‑прежнему низко висели тяжелые тучи, набухающие новым снегом.
За воротами ко мне опять сбежались дети. Те же самые или другие – к стыду своему, я так и не определила. Сколько можно воспринимать их как толпу, упрекнула я себя. Присев на корточки, я с улыбкой попыталась узнать, кого как зовут.
– Я – Катрин, – сказала я, тыча пальцем себе в грудь. – Катрин.
Они только хихикали, фыркали, смущенно опускали глаза и переминались с ноги на ногу. В конце концов мне все же удалось вытянуть из них несколько слов – надеюсь, это были их имена – и объяснить, что мне нужно в чайный домик «Божественный промысел». Я потуже завязала несколько островерхих шапочек, вытерла бумажным платком пару сопливых носов, а потом выпрямилась и, держась за две из протянувшихся ко мне пухлых ручонок, стала спускаться по заснеженному склону.
– Миз Тэлман, здравствуйте. Я – Джош Левитсен.
– Здравствуйте. Как у вас тут дела? – Мы пожали друг другу руки.
Мистер Левитсен оказался совсем не таким, как я ожидала. Его моложавое загорелое лицо избороздили глубокие морщины, подбородок скрывала окладистая светлая борода; одет он был в слегка засаленную парку со свалявшейся опушкой из оленьего меха; лицо охватывали альпинистские очки в кожаной оправе, стекла которых напоминали нефтяные пятна в морской воде.
– Отлично. У нас все отлично. Позавтракаете? Я уже заказал чай.
Чайный домик «Божественный промысел» располагался на расстоянии штрафного удара от стадиона (он же – аэродром); из окон открывался вид на футбольное поле и заснеженную долину. Внутри было людно, тепло и влажно; большинство посетителей составляли туланцы. В отделке чайной использовалось только полированное дерево, а половицы издавали скрип, похожий на кваканье растревоженных лягушек.
– Что вы мне порекомендуете?
– Рикур сараут, чампе и туук.
– А что это?
– Маисовые оладьи – к ним можно взять сироп, который здесь держат под прилавком специально для меня и моих гостей, каша и густой суп с лапшой; можно заказать кампу, если вы любите острое.
– Может быть, всего понемножку? Я не особенно голодна.
Левитсен кивнул и, махнув рукой, прокричал заказ. После этого он налил нам обоим крепкого чаю в пиалы с маленькими фаянсовыми крышечками. Мы обменялись любезностями и договорились называть друг друга по имени; тут он подался вперед и понизил голос:
– На всякий случай хочу предупредить, Кейт: я служил в Управлении.
– В ЦРУ? – шепотом переспросила я. Он усмехнулся:
– Именно так, но теперь‑то я работаю в «Бизнесе». – Опустив очки на кончик носа, он подмигнул.
– Ясно. – На том диске, который дал мне Томми Чолонгаи, это, конечно, упоминалось: мистер Левитсен, хотя и не состоял в штате, получал от нас деньги, причем немалые, и смутно догадывался, что мы заинтересовались этой страной не только ради пары‑другой дипломатических паспортов.
– Если могу быть вам полезен, только скажите. – Он широко развел руками. – Я в вашем распоряжении, Кейт. У меня тут обширные связи. Сигарету? – Он вынул из кармана засаленной парки яркую жестяную коробочку и вытянул из нее тонкую самокрутку.
– Нет, спасибо.
– А я закурю; не возражаете? Обернувшись через плечо, я нашла глазами стойку.
– Надо думать, здесь не самое быстрое в мире обслуживание.
– Если повезет – минут десять‑пятнадцать. – Он щелкнул «зипповской» зажигалкой. От самокрутки над столом поплыл подозрительный дымок. Ага, значит, травка. Наверно, от него не укрылось, что я повела носом.
– Точно не хотите? – улыбнулся он сквозь колечко дыма.
– Для меня рановато, – ответила я. Он кивнул.
– Я слышал, вас вчера принимала сама старуха.
– Королева‑мать? Да, верно.
– Это что, какой‑то долбаный секретный план или как?
– Ограничимся словом «секретный».
– Принца упоминали?
– Ей хотелось узнать мое мнение: есть ли у него шанс жениться.
– Ага, она в последнее время этим сильно озабочена.
– Вы часто у нее бываете?
– Нет, что вы, всего один раз к ней ездил, три года назад, когда меня только сюда назначили. Но, как я уже сказал, у меня здесь обширные связи. – Его выгоревшие на солнце брови взлетели над нефтяными кругами очков. – Ну, а что «Бизнес»‑то затевает? Ходят слухи, скоро на здешние места обрушится какая‑то неслабая фигня, а может, и не фигня, может, наоборот, манна небесная. Что скажете? – Он снова опустил свои альпинистские очки и посмотрел на меня почти плотоядно. – Вы тоже в деле? Готов поспорить, вы ни за что не признаетесь, как пить дать. Но вас же не просто так сюда занесло; уровень у вас какой – третий, да? Кстати, никогда не видел такого симпатичного «трешника» – надеюсь, я вас не обидел.
– Напротив, я польщена.
– Ну, так что тут затевается? – Он опять нагнулся ко мне. – В прошлом году ваши всю Джуппалу облазали, к чему бы это? И в долине копошились, и выше по течению. Лазерные дальномеры привозили, и зонды, и дозиметры, и черта в ступе. Цель‑то какова?
– Развитие инфраструктуры,‑отозвалась я.
– На горе Джуппала? Издеваетесь?
– Да. – Я отпила чаю. Он рассмеялся:
– Стало быть, ни хрена не скажете?
– Нет.
– И на кой они вас прислали, а, Кейт?
– Почему вы решили, что меня кто‑то прислал? Я сейчас в творческом отпуске. Куда хочу, туда и еду.
– Не самый подходящий сезон для отпуска.
– У меня не просто отпуск, а творческий отпуск.
– Так почему вы здесь?
– А почему бы и нет?
Он выпрямился и покачал головой. Вставив окурок в бумажную гильзу, он глубоко затянулся и нахмурился – то ли от сосредоточенности, то ли от горячего дыма.
– Ладно, забыли. – Из‑за последней затяжки его голос прозвучал сдавленно. Он отцепил гильзу, сложил ее пополам и оставил на блюдце. – Итак, куда бы вам хотелось съездить?
– Когда?
– Да хоть сегодня. У меня джип. Можно поехать туда, где не пройдет Лангтунов лимузин. Куда душа пожелает – только скажите.
– Очень мило с вашей стороны. Ловлю на слове. У вас вторая половина дня свободна?
– Конечно. Куда поедем?
– Ну, краеведение – по вашей части. Предложите что‑нибудь.
– Так… есть тут…– ага! Вот и завтрак. Глазом моргнуть не успели.
– Дядя Фредди?
– Кейт, девочка моя! Надо понимать, долетела до Тулана благополучно?
– Да, все в порядке. Самолет даже не сбил флажки. Осваиваюсь тут. Побродила по городу, осмотрела дворец, побывала у старой королевы, а сегодня днем меня возили на экскурсию в долину и в ближайший город. Погода – хуже некуда. На обратном пути едва не застряли.
– Принц вернулся?
– Нет еще. Его ожидают из Парижа только через пару дней.
– Он и не думал летать в Париж, девочка моя. Он был в Швейцарии, – сказал дядя Фредди. – В Шато. – Так у нас сокращенно называют Шато д'Экс.
– Вот как. Ну все равно его ждут только на следующей неделе.
– Вот и славно. Передала от меня привет королеве‑матушке?
– Нет, конечно. Мне и в голову не пришло, что вы знакомы.
– Кто ж не знает Одри? Мы с ней старинные приятели. Разве я тебе не рассказывал? А мне казалось, рассказывал. Склероз, наверно. Ну, не важно. Она, значит, меня не упоминала?
– К сожалению, нет.
– Ничего страшного. Поговаривают, она немного не в себе, а может, и совсем ку‑ку. Как она тебе?
– Какая‑то странная, будто диковата. Но в Англии полным‑полно таких старушек.
– Видимо, на нее высота плохо действует.
– Может быть.
– А кто был твоим гидом, если принц еще не вернулся?
– Почетный консул Соединенных Штатов. Моложавый тип, хиппи второй волны. Угостил меня завтраком – как ни странно, вполне съедобным, а потом свозил на своем джипе в Джойтем. Похоже на Тун, только не так высоко в горах, местность более равнинная, вокруг кусты рододендрона. Сходили в заброшенный монастырь, осмотрели пару ферм и священных ветряков, несколько раз чудом не сорвались в пропасть, когда машину занесло, – вот, пожалуй, и все.
– Настоящее приключение.
– А у тебя как дела? Я несколько раз звонила, но никто не подходил.
– Да как обычно, дурака валяю. На машине катаюсь.
– Тебе нужен мобильник.
– Скажешь тоже! Чтобы он дергался тут день и ночь?
– Нет, Фредди, не «мобиль», а «мобильник». Мобильный телефон.
– Еще чего! Я буду гнать по шоссе, а мне в ухо телефон заверещит? Да я с перепугу обделаюсь.
На другой день небо было чистым, хотя, как ни удивительно (вероятно, во всем Туне это удивило только меня), под этим безоблачным небом кружилась метель. Жесткий, ледяной ветер срывался с гор, пронизывал дворец и весь столичный город и старательно выметал снег, смахивая его в долину, расстилая пышным белым покровом и укладывая в гигантские подушки сугробов по крутым берегам реки.
Джош Левитсен накануне беспокоился, как бы меня не продуло, но мне не впервой было оказаться в холодной стране. До самых глаз замотавшись шарфом, я вышла на улицу, все в той же европейской одежде, но, даже несмотря на это, яростная сила ветра меня оглушила.
Ребятишек поблизости не было. Город словно вымер. От сильных порывов ветра у меня выступили слезы, которые почти мгновенно застывали на коже; мне приходилось постоянно отворачиваться и наклонять голову, стряхивая с лица капельки солоноватого льда и растирая щеки. Я натянула шарф еще выше и кое‑как добралась до «Торгового цента», где братья‑сикхи засуетились вокруг меня и подали паурке – теплый чай с поджаренной ячменной мукой и сахаром, который на вкус оказался гораздо лучше, чем на вид. Там же я купила горнолыжные очки и синий неопреновый щиток, который закрывал лицо, придавая мне определенное сходство с Ганнибалом Лектером, но зато грел куда лучше шарфа.
Не оставив стихиям ни единого квадратного сантиметра голой кожи, я простилась с братьями, дав им возможность в очередной раз поживиться моими долларами, и опять вышла на холод.
Жители сидели по домам. Мне представился удобный случай осмотреть город как таковой – застройку и пространство. Я бродила по улицам до тех пор, пока обоняние, голод и случай не привели меня к чайному дому «Божественный промысел». Близился обеденный час; я села за столик и, пока руки‑ноги все еще горели от мороза, с жадностью накинулась на дхал‑бхут (липкий рис, политый чечевичной похлебкой) и джакпак‑кампу (острое тушеное мясо неизвестного происхождения). Все это я запила жидким йогуртом, который назывался дхаи и был очень похож на обычное ласси.
Другие посетители чайной, в основном мужчины, закутанные с головы до ног в стеганую одежду (некоторые даже не снимали своих остроконечных шапок) улыбались в мою сторону, смеялись и тараторили по‑тулански; я отвечала бессмысленной улыбкой, похохатыванием и дурацкими ужимками: когда в мясном рагу попался перец чили, я обмахивала рот так, чтобы со стороны это выглядело комично, трясла головой, ежилась, кривилась, присвистывала – словом, полчаса вела себя как слабоумная, зато уходя, я широко улыбалась под синей неопреновой маской Ганнибала Лектера и ощущала только сытость, тепло и безмятежность; на меня снизошло ничем не омраченное блаженство: такой непосредственной застольной беседы, такого жизнеутверждающего общения у меня не было никогда в жизни.
– Катрин?
– Да, мистер Хейзлтон.
– Надеюсь, там все нормально?
– Все прекрасно.
– А как в Тулане, хорошо?
– Неплохо.
– Ни разу там не бывал. Стоит съездить?
– Трудно сказать, мистер Хейзлтон. Если вы любите горы и снег, вам здесь понравится.
– Ты, похоже, не в восторге от этой страны, Катрин.
– Ну почему же, я люблю и горы, и снег.
– Понятно. Я тут все думаю, что ты там надумала. То есть пытаюсь определить, определилась ты или нет.
– М‑м‑м.
– Катрин, что‑то ты темнишь.
– Разве?
– С тобой в комнате кто‑то есть?
– Нет.
– Выходит, я тебя расстроил?
– Расстроили, мистер Хейзлтон?
– Катрин, надеюсь, ты веришь, что я не имею никакого отношения к содержанию этого диска. Он случайно попал ко мне в руки, и, признаюсь, я решил обратить это себе на пользу, а что еще мне оставалось?.. Катрин, если я сейчас зря теряю время, скажи – и я повешу трубку. Наверно, лучше будет поговорить в другой раз.
– С какой целью вы звоните, мистер Хейзлтон?
– Хотел узнать, что ты надумала касательно содержания диска, который я тебе передал. Решила ничего не предпринимать или все еще раздумываешь?
– Пожалуй, раздумываю. Лихорадочно раздумываю.
– Это правда, Катрин?
– Мистер Хейзлтон, разве я стану вас обманывать?
– Не исключено – если понадобится.
– Так или иначе, я все еще в раздумьях.
– К сожалению, проблема никуда не исчезла. Вот сейчас мы с тобой ведем разговор, а миссис Бузецки находится…
– В Бостоне. Она в Бостоне, и отнюдь не с подругой детства.
– Так‑так. Ты в курсе. Не иначе как узнала от Стивена. Как у него дела? Думаешь, он что‑то заподозрил?
– Трудно сказать, мистер Хейзлтон.
– Мне пора, Катрин. Вернется принц – передавай от меня привет, хорошо?
Вечером явился Лангтун Хемблу, который заявил, что отвезет меня в министерство иностранных дел для завершения формальностей. Мне нужно было взять с собой паспорт. Попросив Лангтуна подождать, я облачилась в туланскую одежду, после чего мы сели в его «роллс» и проехали – совсем недалеко – по оживленным городским улицам к приземистому строению с унылыми стенами.
Меня провели в большой зал с растопленной изразцовой печью; на высоких табуретах за высокими столиками сидели четверо юных писарей в желтых мантиях. Все четверо уставились было на меня, но тут же склонили головы и судорожно заскрипели перьями, потому что из дверей рядом с печью появился высокий лысый чиновник в оранжевой мантии, который представился как старший инспектор иммиграционной службы Шлахм Тивелу и пригласил меня в свой кабинет.
Мы сели по разные стороны внушительного стола, на крышке которого располагался изогнутый ряд ячеек со свернутыми в трубочку документами. Господин Тивелу надел изящные очки и изучил оба моих паспорта с таким видом, будто до той поры крайне редко встречал столь диковинные бумаги.
В мой первый приезд иммиграционный и таможенный контроль проводился в зале прибытия на аэродроме. Процедура заключалась в том, что я, нагнувшись, прошла в дверь багажного отсека некогда разбившейся «дакоты», представилась юнцу за шаткой конторкой и пожала ему руку. Очевидно, с тех пор формальностей прибавилось.
Господин Тивелу кивнул, порылся на столе, пробормотал что‑то насчет проклятого штампа, потом пожал плечами, сделал какую‑то запись в моем британском паспорте, протянул мне оба и пожелал приятно провести время.
Выйдя из министерства, я не преминула взглянуть на соответствующую страницу. Там стояла дата и выведенное печатными буквами «Добро пожаловать в Тулан».
Лангтун придержал для меня дверцу «роллса». Его физиономия сияла улыбкой.
– Похоже, настроение у вас бодрое, – заметила я, когда мы ехали обратно, в гору.
– А как же иначе, миз Тэлман! – отозвался Лангтун, чье отражение в зеркале заднего вида так и лучилось счастьем. – Ведь завтра возращается его высочество принц!
– К сожалению, я не уверена… что? – Я резко подалась вперед. – Завтра? – А я‑то рассчитывала еще по крайней мере трое суток не волноваться насчет появления Сувиндера.
– Именно так! Ну разве это не желанная новость? Теперь вы его все‑таки увидите! И я уверен, он вам тоже будет рад.
– Видимо, да. Полагаю, он будет рад. – За окном проплывал «Торговый цент»; один из братьев‑сикхов при виде меня заулыбался и стал оживленно махать рукой. Я рассеянно помахала ему в ответ.
У меня даже не оставалось возможности сесть в самолет; доставив меня сюда, он сделал еще один рейс, а следующим рейсом уже летел принц. Правда, оставался еще шанс найти хоть какое‑то автотранспортное средство и долго ехать сначала по северной дороге, потом по западной и в конце концов свернуть на юг, в Индию. Судя по рассказам, это означало невыносимо тяжелые, небезопасные переезды и ночлег в сомнительных придорожных гостиницах. Можно было, конечно, отправиться на своих двоих через горы, при условии, что перевалы еще не скрылись под снегом, но в такое время года на это рассчитывать не приходилось. Когда‑то, лет в двадцать с небольшим, я жила в Непале и увлекалась пешими походами, так что кое‑какой опыт у меня имелся, но теперь мне совершенно не улыбалось карабкаться по горам, да и возраст уже не тот. В любом случае, такое бегство выглядело бы вопиющим неуважением.
– Почему принц возвращается раньше срока? – спросила я.
– Это нам неизвестно, – признался Лангтун, выравнивая машину: нас занесло возле мясной лавки, потому что мы наехали на кучу кишок или куриных потрохов. – Не иначе как проигрался в парижском казино, – предположил он со смехом.
– Ха‑ха, – поддержала я. И откинулась на спинку сиденья. Сувиндер. Ну что ж поделаешь.
Строго говоря, возвращение принца мне ничем не грозило. В общем‑то, с ним не так уж сложно иметь дело, и он, скорее всего, смог бы еще больше облегчить мне путешествия по стране и доступ туда… ну… куда потребуется. Так что, в сущности, не так уж это и плохо.
– Смотри на вещи позитивно, – твердила я себе.
Принца ожидали утром. Казалось, весь город пришел посмотреть, как будет садиться самолет. День опять выдался ясный, но очень морозный, хотя ветра почти не ощущалось. Лангтун Хемблу, в потертой шоферской форме, которая была на пару размеров ему велика и включала в себя высокие сапоги, брюки для верховой езды и серую фуражку, отвез меня в аэропорт на «роллс‑ройсе», но извиняющимся тоном объяснил, что во дворец мне придется возвращаться без него, так как машина понадобится принцу и его свите. Я ответила, что ничуть не возражаю, и присоединилась к толпе на краю стадиона‑аэродрома. Мне бросилось в глаза, что с футбольного поля убрали дальние ворота.
Появились мои маленькие друзья, закутанные до ушей, Дулсунг, Граумо и Покум (если я правильно разобрала их имена), и мы встали рядком, хотя из‑за чужих спин им ничего не было видно. Дулсунг была самой маленькой; я посадила ее к себе на плечи. Она хихикнула и с размаху сомкнула липкие ручонки у меня на лбу, под черной меховой шапкой. Оба мальчугана посмотрели на нее с завистью, пошушукались, склонив друг к другу остроконечные шапочки, а потом каждый потянул за ближайшую к нему стеганую штанину и многозначительно указал на Дулсунг. Слегка поканючив, они добились своего и тоже были водружены на чьи‑то плечи.
Похоже, все остальные увидели самолет раньше меня. На него стали показывать пальцами, раздалось несколько приветственных возгласов. Потом высоко вверху, немного в стороне, и я увидела крохотный кусочек металла на фоне серо‑синих каменистых гор; а его темная тень задрожала на хребтах и перевалах, когда он, накренившись, стал падать на нас. Звук двигателей все еще терялся в ущельях.
Я подняла глаза на Дулсунг.
– Самолет, – сказала я ей, показывая в соответствующем направлении.
– Молет.
Самолет стремительно снижался, закладывая виражи и падая, борясь с ветром. Теперь он уже летел не прямо на нас, а пересекал небосвод под углом, над забитой льдом тесниной. Описав дугу с одной стороны города, он резко развернулся над каменистым руслом в низовьях реки и полетел обратно, опять прямо к нам. До меня дошло, что в день моего собственного прибытия ветер дул в противоположном направлении. Горбатый, почти квадратный в сечении самолет казался застывшим в воздухе, и теперь уже был слышен рев двигателей.
Покачиваясь, разрезая воздушные волны и потрясая крыльями, самолет будто пожимал плечами. Казалось, он опять промахнется и пойдет на второй круг, но тут он внезапно нырнул, ослепил блеском, и шасси с глухим стуком взрыло дальний конец поля, подняв облако пыли и гравия примерно там, где должны были стоять ворота. Все, видимо, восприняли это как знак, что пора аплодировать, – даже Дулсунг оторвалась от моего лба, чтобы пару раз хлопнуть в ладошки. Перекрывая этот шум, гул двигателя усилился, и создалось впечатление, будто самолет на бегу раскланивается, поджав переднее шасси и оставляя за собой серо‑коричневый шлейф.
В кабине я разглядела обоих пилотов. И приготовилась сбежать. Двигатели взвизгнули, самолет вздрогнул и замедлил ход, а потом повернулся, слегка вибрируя, и замер, так и не въехав в штрафную зону футбольного поля, метрах в пятидесяти от меня.
Когда форточка пилотской кабины отъехала в сторону, а в образовавшееся отверстие был просунут шест с туланским флагом, я присоединилась к общей овации. На гравиевой площадке выстроилась очередь чиновников, которые собирались приветствовать повелителя; Лангтун Хемблу вывел «роллс» на боковую линию, рядом с парой джипов, а сам встал у задней дверцы с фуражкой под мышкой.
Первым из самолета, помахивая рукой, вышел принц. Его отлично подогнанное по фигуре темно‑синее одеяние было скроено на манер традиционных стеганых брюк и куртки. Собравшиеся махали руками ему в ответ. Некоторые уже расходились – видимо, те, кто пришел посмотреть только на самолет, или бескомпромиссные республиканцы, разочарованные очередным благополучным возвращением монарха. Теперь вслед за принцем из самолета выбирались сопровождающие.
Я взглянула на Дулсунг. Ее грязные ботинки извозили мою стеганую красную куртку.
– Принц, – показала я.
– Ринс.
Сувиндер огляделся, словно в рассеянности, проходя мимо кланявшихся чиновников. Пока сопровождающие собирались сами и собирали свой багаж, он жестом подозвал Лангтуна Хемблу. Они обменялись несколькими фразами, потом Лангтун показал на ту часть толпы, где стояли мы, и оба принялись что‑то высматривать, одинаково приложив ладонь козырьком. Ну не меня же, в самом‑то деле?
Тут Лангтун выхватил меня взглядом из толпы, помахал и окликнул. Тронув принца за рукав, он указал в мою сторону. Стоявшие передо мной стали оборачиваться. Принц поймал мой взгляд, широко улыбнулся и тоже замахал, что‑то крича.
– Черт, – выдохнула я.
– Черт, – отчетливо повторил надо мной тоненький голосок.
– Как приятно вас видеть! – восторженно повторял принц, прихлопывая в ладоши и улыбаясь, как школьник. Я обратила внимание, что колец у него на пальцах не было. В «роллс», который, подпрыгивая, тронулся в гору, к дворцу, набилось, вместе со мной, семь человек. Меня прижали вплотную к Сувиндеру, которому было относительно удобно посредине заднего сиденья. С другой стороны от него сидел Б. К. Бусанде, его личный секретарь. Хиса Гидхаур, министр финансов и иностранных дел, которого я в последний раз видела в Блискрэге, оказался прямо напротив меня, министр внутренних дел Хокла Нинипхе обливался потом возле печки, а премьер‑министр Джунгеатаи Румде и командир ополчения Сриккум Пих, которые втиснулись в автомобиль последними, были вынуждены сидеть на корточках, прислонясь к дверцам. Думаю, им было бы куда комфортнее в одном из двух джипов, которые ехали за нами, но, очевидно, протокол поездок с монархом был очень строг.
Меня представили чиновникам и сановникам, с которыми я не встречалась раньше, и, пока мы не втиснулись в машину, все они проявляли вежливость и сердечность; я искренне надеялась, что количество метафорических больных мозолей, на которые я случайно наступила, меньше, чем число физических.
Однако в лимузине тоже никто не проявил неудовольствия – ни те, кто теснился на сиденьях в своей толстой стеганой одежде, ни те, кто примостился на корточках: гладкие лица сияли широкими улыбками, меня одаривали кивками и прищелкиваниями языком. Такой душевный подъем я приписала их вполне объяснимой радости по случаю того, что их толстые туланские зады наконец‑то осели в таком транспортном средстве, которое несло их всего лишь в полуметре над землей, двигалось со скоростью резвого пешехода, а в случае неисправности благополучно остановилось бы у обочины, попыхивая паром, вместо того чтобы рухнуть с небес на обледенелые горы.
– Вы виделись с моей матерью, – продолжил разговор Сувиндер. – Как она себя чувствует?
– По‑моему, неплохо.
– Вы нашли общий язык?
Я тщательно взвесила каждое слово:
– У нас была продолжительная и откровенная беседа.
– О, это замечательно! – обрадовался Сувиндер.
Я обвела глазами остальных. Политическая элита Тулана взирала на нас восхищенно и кивала в знак одобрения.
Королевские апартаменты располагались в той же недавно модернизированной части дворца, что и моя спальня, только этажом выше. Весь дворец внезапно заполнился людьми, которые бегали в разные стороны, хлопали дверьми, размахивали бумажками, таскали какие‑то ящики и стучали открытыми ставнями. Я стояла в холле личных апартаментов принца рядом с Б. К. Бусанде, наблюдая, как слуги, которых я раньше никогда не видела, носятся по комнате, распаковывая чемоданы и поправляя картины на стенах.
Холл выглядел относительно скромно, если не сказать аскетично. На гладких стенах висело несколько дымчатых акварелей; по натертому деревянному полу были разбросаны коврики с замысловатым орнаментом; здесь стояла пара больших кремовых диванов и еще кое‑какая мебель, видимо старинная, с изящной резьбой, в том числе низкий столик в центре.
В дверь вошел слуга с букетом свежих цветов и поставил его в вазу на комоде. Я поправила все тот же маленький цветочек из проволоки и шелка, который брала с собой накануне, и мое внимание переключилось на красную стеганую куртку, хранившую грязно‑серые следы от ботинок Дулсунг. Я счистила их, насколько это было возможно, и стряхнула пыль с ладоней.
– Вам придется мне подробно рассказать, чем вы занимались после приезда! – крикнул принц откуда‑то из‑за двери в спальню. Судя по гулким отзвукам, из ванной комнаты.
– Да просто осматривала достопримечательности.
– Надеюсь, вы еще не собираетесь уезжать? Я бы хотел лично показать вам Тулан.
– По‑видимому, смогу задержаться еще на пару дней. Но я не хотела бы отрывать вас от дел, сэр.
Возникла пауза, после чего принц, нахмурившись, высунулся из спальни.
– Ни в коем случае не обращайтесь ко мне «сэр», Катрин. Для вас я Сувиндер. – Покачав головой, он снова исчез. – БК, будь добр, озвучь мое приглашение.
Б. К. Бусанде с поклоном произнес:
– Сегодня вечером состоится торжественный прием в честь возвращения его высочества. Не соблаговолите ли вы присутствовать?
– Конечно. Почту за честь.
– Замечательно! – отозвался принц.
Зеленое полотно высокогорных равнин было изрезано беспорядочно вздыбившимися к небу вершинами. На этих лоскутках цеплялся за жизнь целый мир кустарников, деревьев, птиц и животных, которые наперекор всему существовали и размножались в насквозь продуваемой пустыне, среди разъеденного ветром льда, обнаженной горной породы и бесплодного гравия.
Прием состоялся в главном зале, который был не так уж велик – немногим больше тронного зала в старом дворце, – но отделан куда менее эксцентрично: резьба, делавшая его похожим на сталактитовую пещеру, да шерстяные ковры, а может быть, гобелены на стенах.
Проконсультировавшись с Лангтуном Хемблу относительно уместности маленького иссиня‑черного платья от Версаче – которое, к сожалению, было признано слишком коротким – я остановилась на длинном платье без рукавов из зеленого шелка, с воротником‑стойкой в китайском стиле. Надевая такие туалеты, я долго и придирчиво разглядываю себя в зеркале; на сей раз предварительная, по‑фашистски жестокая диета помогла мне выдержать дотошную самопроверку, и, что весьма приятно, в тот вечер моему платью делали такие комплименты, которые означают, что люди восхищаются именно твоим видом, а не удачным превращением старой коровы в молодую телочку.
На приеме присутствовало человек, наверно, двести. В основном это были туланцы, но помимо них пришло еще десятка два индусов и пакистанцев, энное количество китайцев, малайцев, еще каких‑то уроженцев Востока, чью национальную принадлежность я так и не определила, и горстка японцев. Да и западных личностей откуда ни возьмись набежало порядочно; я даже не подозревала, что во всем Тулане их наберется так много, как оказалось в одном лишь Туне.
Меня представили верховному комиссару Индии, послам Индии и Пакистана, а также разным консулам, почетным и обычным, включая Джоша Левитсена, прибывшего в несуразном костюме‑тройке, который вышел из моды еще во времена его школьного выпускного бала. Вероятно, чтобы отвлечься от этого обстоятельства, он уже прилично набрался к тому моменту, как мы пожали друг другу руки.
Принц подводил меня к своим министрам, советникам и членам семьи. Последняя категория включала его унылого брата с женой, чей сын наследовал трон в случае, если у Сувиндера не будет детей, а пока учился в принадлежащем «Бизнесу» швейцарском пансионе. Потом я также перезнакомилась с представителями других благородных семейств, которых насчитывалось не более дюжины; с группой почти неотличимых друг от друга лам в шафранно‑желтых одеяниях; с парочкой индуистских жрецов, чьи одеяния выглядели почти вызывающими; кроме того, я была представлена тем туланским сановникам, с которыми разошлась четыре года назад в «Твин‑Оттере» и накануне – в министерстве иностранных дел.
Мне пришлось много кланяться и много улыбаться. Я всегда благодарила судьбу за прекрасную память на имена и теперь, не нуждаясь в подсказках, поздоровалась с такими людьми, как старший инспектор иммиграционной службы Шлахм Тивелу, министр внутренних дел Хокла Нинипхе и премьер‑министр Джунгеатаи Румде. Все они были польщены. Я заметила женское лицо, которое точно где‑то видела раньше, но не сразу вспомнила: это была одна из фрейлин старой королевы.
Иностранное присутствие олицетворяли британцы из МДС и американцы из Корпуса мира – как и положено, молодые, полные энтузиазма, наивные и энергичные, несколько учителей, в основном из Англии и Франции, парочка докторов‑австралийцев и один хирург‑индиец, группа неотесанных канадских инженеров и подрядчиков, занимавшихся относительно мелкомасштабным строительством, горстка потных европейских бизнесменов, которые надеялись получить у туланских министров лицензию на землепользование, и профессор геологии из Милана, внешне привлекательный, но ядовито‑самодовольный, с целым эскортом студенток.
Только когда начинаешь вглядываться, только когда насмотришься на ослепительно‑белые вершины вверху и переведешь взгляд на то, что тебя окружает, начинаешь видеть все разнообразие форм.
– Работают они из рук вон плохо.
– Неужели?
– Сладу нет. Толку от них никакого. Не понимают, что такое рабочее время. По‑моему, они вообще не понимают, что такое время, – возмущался рослый, грузный бизнесмен‑австриец, крепко вцепившийся в бокал с коктейлем.
– Да что вы говорите? – отозвалась я.
– Именно так! У нас фабрика в Сангаману: сами понимаете, небольшое, вернее даже сказать – просто крохотное предприятие по производству очков и национальных украшений. Мы получили средства от Всемирного банка и разных негосударственных организаций, и этот проект призван был обеспечить столь необходимые здесь рабочие места. И дело могло приносить более или менее приличный доход, если бы не рабочие – они неисправимы. Забывают, что надо ходить на работу. Уходят до звонка.
Они, по‑моему, вообще неспособны понять, что рабочая неделя длится пять или шесть дней – то отправляются пахать землю, то идут собирать хворост. Мириться с этим нельзя, а что делать? Эта фабрика для моей компании ровным счетом ничего не значит. Нет, на самом деле что‑то, конечно, значит, хотя так мало, что практически, можно сказать, ничего. Но, видите ли, в Сангаману это самый крупный работодатель! Сказали бы спасибо, что там есть фабрика; казалось бы, они должны стараться, как мы, изо всех сил, чтобы наладить дело, а они пальцем о палец не ударили. Таких можно только пожалеть. Местный народ – как дети. Да, так и есть, неразвитые, как дети.
– Ну и ну. – Я покачала головой, изобразив заинтересованность.
Вскоре я под каким‑то предлогом удалилась, оставив этого субъекта мрачно соглашаться с немцем‑топографом, что, дескать, местные ни на что не способны. Мне хотелось найти кого‑нибудь менее зашоренного, свободного от расхожих ярлыков и представлений.
На глаза мне попался командир ополчения Сриккум Пих, застывший без движения в тесном парадном мундире, какие, наверно, носили британские офицеры в прошлом веке.
– Господин Пих, – поклонилась я.
– О, миз Тэлман. – Сриккум Пих был стар, слегка сутул, ниже меня ростом, с копной самых седых волос во всем Тулане.
– Мне очень нравится ваш мундир. У вас поистине величественный вид. А меч просто поражает воображение.
Господин Пих с готовностью откликнулся на лесть. По всей видимости, он совмещал посты командира ополчения, главнокомандующего вооруженных сил, министра обороны и начальника штаба армии. После того как он дал мне рассмотреть ослепительно сверкающий, украшенный изящной гравировкой меч, который кто‑то из его предшественников получил в дар от индийского магараджи сто лет назад, мы разговорились о щекотливых особенностях его службы и о миролюбивом характере туланцев.
– Мы очень плохой солдаты, – сказал он, без видимого сожаления поводя плечами.
– Ну, если вам не надо сражаться…
– Очень плохой солдаты. Монахи лучше.
– Монахи?
Он утвердительно кивнул:
– У монахи есть состязания. Вот такие. – Он изобразил движение, которым натягивают тетиву.
– Состязания по стрельбе из лука? – переспросила я.
– Правильно. Четыре раза год они соревноваться, весь сампал, весь дом монахов против всех других. Из лука. Но всегда пьянство сначала.
– Они сначала напиваются?
– Пьют кхотсе. – Так называлось местное пойло, перебродившее молочное пиво, которое я пробовала только однажды, в свой первый приезд. Думаю, даже самые страстные любители этого напитка согласятся, что к нему нужна особая привычка. – Напиться, – продолжал Сриккум Пих, – потом они выпускать стрелу. Некоторые очень хорошо. Попадать в центр мишени, стрелять в точку. Но. Начать хорошо, потом напиться, заканчивать не хорошо. Смеяться слишком много. Падать. – Он покачал головой. – Грустное положение дел.
– Значит, вы не можете использовать этих монахов в качестве солдат?
На его лице отобразился благоговейный ужас:
– Ринпоче, Тсунке, верховный лама, главный жрец, они мне не разрешать. Ни один не разрешать. Они очень…– он надул щеки, выпустил воздух через рот и покачал головой.
– А разве у вас нет кого‑нибудь вроде самураев? По‑моему, я что‑то читала о представителях военного сословия. Как они называются? Треих?
– Они не хорошо тоже. Самый плохой. Все размякли. Очень мягкие люди теперь. Слишком много жить в домах, как говорится. Из них плохой офицер, вы разве не знаете. – Он опять покачал головой и внимательно изучил свой пустой бокал. – Грустное положение дел.
– А остальные мужчины? Из кого вы вербуете солдат?
– Не иметь солдат, – сказал он, пожимая плечами. – Ни один не иметь. Ни одного шиша.
– Ни одного солдата?
– У нас есть ополчение; я начальник. У мужчин оружие дома, у нас есть еще оружие, можем дать, здесь, во дворце, также в резиденции губернатора в каждых городах. Но не бараки, не постоявшая армия, не профессионалы, не региональная армия. – Он ударил себя в грудь. – Вот единственный комплект военная форма на вся страна.
– Ничего себе!
Сриккум Пих указал туда, где Сувиндер разговаривал с двумя министрами. Принц помахал рукой. Я помахала в ответ.
– Я прошу у принца деньги на форму для людей, – продолжал военачальник, – но он говорить: «Нет, сейчас не время, старина Сриккум, надо ждать. Может, следующий год». Ну, я очень терпеливый. Оружие важнее формы. Это так.
– Но если бы к вам вторглись, скажем, китайцы, сколько человек вы могли бы выставить? Какое количество было бы максимальным?
– Тайна государственной безопасности, – произнес он, медленно качая головой. – Очень совершенно секретно. – Потом задумался. – Примерно двадцать три тысячи.
– О, это довольно внушительное войско. Или ополчение.
Сриккум Пих посмотрел на меня с сомнением.
– Это смотреть сколько ружей. Люди не должны их продавать или использовать как другие вещи, как подпорка в доме, а некоторые используют. – Он помрачнел
– Грустное положение дел, – сказала я.
– Грустное положение дел, – согласился он и тут же повеселел. – Но принц всегда говорит: он счастлив, что я самый безработный человек в Тулане. – Он огляделся, потом приблизился ко мне и перешел на шепот. Мне пришлось нагнуться, чтобы лучше слышать. – Я каждый год получать премию за отличную работу, потому что нет войны.
– Серьезно? – я рассмеялась. – Это же просто великолепно! Вас можно поздравить.
Начальник ополчения предложил наполнить мой бокал, который и без того был полон, и удалился в направлении столика с напитками. Он был явно доволен и самим собой, и отсутствием войны, которое приносило ему немалую выгоду.
Я еще побродила по залу и вскоре разговорилась с одной из учительниц, молодой валлийкой по имени Сирис Уильяме.
– О, Сирис, как солистка «Кататонии»?
– Совершенно верно. Даже пишется одинаково.
– Вас, конечно, все время об этом спрашивают, но тем не менее – как вам нравится здесь работать?
Сирис полагала, что в Тулане чудесные дети. Школы очень плохо оборудованы, а родители частенько не пускают детей на уроки, когда есть работа по хозяйству, но в основном ученики вполне смышленые и прилежные.
– А сколько они проводят в школе? Сколько лет учатся?
– На самом‑то деле они учатся только в начальной школе. Средняя школа существует, но она платная. Хотя плата незначительная, большинству семей и это не по карману. Обычно старший ребенок в семье получает образование класса до седьмого‑восьмого, а все остальные уходят из школы в одиннадцать‑двенадцать лет.
– Старший ребенок – это всегда старший мальчик, даже если в семье есть девочка постарше?
– Ну, практически всегда мальчик, – печально улыбнулась она. – Я пытаюсь – то есть, вообще говоря, все мы пытаемся, просто я самая настойчивая – как‑то это изменить, но такова традиция многих поколений, понимаете?
– Разумеется.
– Но здешние люди далеко не глупы. Они уже склоняются к мысли, что образование будет на пользу и девочкам тоже; мы одержали не одну победу. Но все равно это, как правило, значит, что только один ребенок из семьи будет учиться в средней школе.
– Думаю, некоторые старшие сыновья были от этого не в восторге.
– Как знать, – улыбнулась она. – Они только радуются, когда заканчивают ходить в школу. По‑моему, большинство как раз хотело бы усадить за парты сестер.
Я продолжила циркулировать по залу. Сам премьер‑министр рассказал мне о работе туланского правительства. На местном уровне существовало некое подобие демократии, люди в каждом населенном пункте выбирали старосту или градоначальника, который потом выбирал околоточных, чтобы те поддерживали правопорядок (об этом можно было не беспокоиться: уровень преступности традиционно оставался очень низким, и я пока не видела в Тулане никого, кто хоть отдаленно напоминал бы полицейского). Главы благородных семейств, старосты и градоначальники входили в своего рода парламент, который собирался от случая к случаю и мог обращаться с предложениями к монарху, однако все остальные полномочия принадлежали тем, кого назначал монарх, и тем, кого назначали назначенцы монарха. Любой житель княжества, который считал, что с ним несправедливо обошлись в суде или в какой‑либо другой инстанции, мог апеллировать к монарху. Сувиндер относился к этой своей миссии очень серьезно, и Джунгетаи Румде считал, что люди злоупотребляют доброжелательностью принца. Он предлагал учредить нечто вроде верховного суда, но Сувиндер предпочитал решать дела по старинке.
– Да нет же, они классные ребята. Только имейте в виду: они на все забили большой болт. – Рич был инженером‑строителем из Австралии. Он рассмеялся. – Кое‑кто со мной не соглашается, но по моему разумению, у местных классное отношение к жизни: они думают, их души куда‑то там переселятся, понимаете?
Я улыбнулась и кивнула.
– А кому нужны защитные барьеры, если о тебе заботится сам Господь Бог и в другой жизни тебе больше повезет, понимаете? Но все равно, они вкалывают, как черти. Не могут остановиться.
Еще один круг по залу. Мишель, уныло‑симпатичный врач‑француз, относился к тому разряду людей, которые считают, что ухоженной внешности достаточно для того, чтобы произвести хорошее впечатление. Он, как у нас говорят, рубил сплеча, но та характеристика, что он дал туланскому здравоохранению, отличалась краткостью и объективностью. Высокая детская смертность, отсутствие акушерской службы в сельской местности, эпидемии гриппа, каждую зиму уносящие несколько тысяч жизней, дефицит продовольствия, много случаев слепоты, которую легко предотвратить и/или вылечить. В некоторых долинах проблемы со щитовидкой, вызванные недостатком минеральных солей и витаминов. Никаких признаков детоубийства на основании пола ребенка. СПИД известен, но не распространен.
На этой оптимистичной ноте добрый доктор сделал мне непристойное предложение, причем таким скучающим тоном, что невольно возникал вопрос: то ли он настолько привык к собственной неотразимости, что уже перестал прилагать усилия, чтобы заманить женщину в свои объятия, то ли настолько боялся отказа, что считал за благо не облекать свое предложение в слишком значимую форму.
Я не последовала примеру Римской империи и не пала.
Голубые сосны и сосны чир, дубы с шершавыми листьями, гималайская цикута и серебристые ели, можжевеловое дерево и можжевеловый кустарник заполоняли любую щель, в которой оказывалась почва, причем можжевельник, хотя и скудный из‑за ущерба, наносимого ему ветром и холодом, все‑таки рос повсюду, исчезая лишь на высоте пяти километров над уровнем моря.
– У нас в обществе плюрализм. Мы уважаем верования индусов, наших братьев и сестер. Буддисты не соперничают с представителями других религий. Индуистская вера – как иудаизм, она предоставляет древние своды законов, по которым человек может жить и сверять свои мысли. Наша религия моложе, это религия другого поколения мысли, если угодно, вобравшая в себя древние традиции, привыкшая их уважать. На Западе ее рассматривают скорее как философию. Во всяком случае, по нашим сведениям.
– Да, я знаю нескольких буддистов из Калифорнии.
– Правда? Я тоже! Вы знаете…
Я улыбнулась. Мы обменялись несколькими именами, но, как и следовало ожидать, совпадений не обнаружили.
Сахаир Беиес был «ринпоче», то есть верховным ламой, монастыря Бхаиваир, крупнейшего в стране. Я уже видела этот монастырь, хотя и издалека – он протянулся вдоль скал над старым дворцом в нескольких километрах от Туна. Верховный лама, щуплый, неопределенного возраста, обритый наголо, облаченный в ярко‑шафрановое одеяние, поблескивал мудрыми глазами из‑за маленьких очков в проволочной оправе.
– Вы христианка, миз Тэлман?
– Нет.
– Тогда, наверно, иудейка? Я замечал, что фамилии на «‑ман» в основном бывают у иудеев.
Я покачала головой:
– Нет, я чту Евангелие, но сама – атеистка. Он задумчиво кивнул:
– Полагаю, это путь не из легких. Как‑то раз я задал тот же вопрос одному из ваших соотечественников, и тот ответил: «по вероисповеданию я – капиталист». – Ринпоче рассмеялся.
– Таких у нас много. Правда, не все готовы в этом признаться. Смысл жизни – в обогащении. Победитель – тот, у кого на момент смерти окажется больше игрушек. Детство.
– Он прочитал мне лекцию на тему динамической природы Запада вообще и Соединенных Штатов Америки в частности. Мне многое стало понятно.
– Но это не убедило вас переехать в Нью‑Йорк и стать промышленником или биржевым маклером?
– Нет! – рассмеялся он.
– А как насчет представителей других религий? – спросила я. – Наведываются ли сюда мормоны или, к примеру, свидетели Иеговы? – мне вдруг привиделся комический образ – двое молодых святош в строгих костюмах и начищенных штиблетах (облепленных снегом) дрожат у гигантских ворот далекого монастыря.
– Крайне редко. – Ринпоче задумался. – Обычно к тому времени, когда мы их видим, они уже… меняются. – Он широко раскрыл глаза. – Но мне интереснее физики. Я беседовал с известными учеными из Америки и нобелевскими лауреатами из Индии – меня поразило, что мы, как говорится, во многом настроены на одну волну.
– Физики – это наши брамины.
– Вы так считаете?
– По‑моему, немало людей придерживается такого же мнения, хотя многие не отдают себе в этом отчета. Для нас наука – это религия в действии. Другие религии только говорят о чудесах, а наука их демонстрирует посредством своих достижений: она дает возможность заменять больное сердце, разговаривать с людьми на другом краю земли, летать к чужим планетам, исследовать возраст Вселенной. Включая свет или поднимаясь на борт самолета, мы тем самым выказываем свою веру.
– Вот видите? Это очень интересно, но я предпочитаю идею нирваны.
– Как вы сказали, сэр, это путь не из легких, но только если об этом задумываешься.
– Один из ваших американских профессоров сказал, что изучение религии – этот всего лишь познание человеческого разума, но тот, кто стремится познать разум Божественный, должен изучать физику.
– Что‑то знакомое. Наверно, читала его книгу.
Ринпоче прикусил губу:
– Думаю, сейчас я понимаю, что он имел в виду, но тогда не смог ему объяснить, что мысли людей и те явления, что мы хотим объяснить посредством физики, могут оказаться… второстепенными по отношению к обретению настоящего прозрения, и это будет сродни результату одного из тех экспериментов, где используется гигантская энергия, чтобы доказать, что две совершенно разные силы на самом деле суть одно и то же. Вы понимаете, что я имею в виду? Достигнув нирваны, мы, возможно, признаем, что поведение людей и фундаментальные законы физики в основе своей неразличимы.
Мне понадобилась пауза, чтобы это осмыслить. Потом я отступила на шаг назад и сказала:
– Ну и ну, на вашу работу явно не с улицы берут!
Ринпоче блеснул глазами и, прикрыв рот ладонью, издал застенчивый смешок.
А над ними и среди них снежные попугаи, солнечные нектарницы, улары, бородатки, клушицы, певчие птицы, птицы‑говоруны, грандалы, завирушки, гималайские белоголовые сипы и туланские трагопаны подпрыгивали, порхали, сновали во все стороны, ныряли, летали кругами или слетали на землю.
По дороге из туалета мне навстречу попалась фрейлина, которой я кивнула и улыбнулась – она направлялась как раз туда, где я только что побывала; потом я заметила Джоша Левитсена, который собирался выйти на террасу, откуда открывался вид на ночной город. Я последовала за ним. Он стоял, раскачиваясь, у каменного парапета и прикрывал рукой зажигалку; вспыхнувший огонек на мгновение сделал его лицо желтым. При моем приближении он поднял голову.
– Эй, миз Тэлман, тут можно околеть, вам это известно? Милое платье. Я уже говорил? И вообще, вы просто куколка, вам это известно? Если, конечно, вы не против. Не желаете ли курнуть? Солнце село, как говорится, ниже ели, а?
– Не откажусь.
Мы облокотились на холодный камень. Вечер и вправду был морозным, но, по крайней мере, безветренным. Я почувствовала, что пушок у меня на руках встал дыбом, а кожа покрылась мурашками. Травка оказалась крепкой. Я затянулась, но закашлялась на выдохе.
– Забористая. Местная? – Тонкий косяк перешел от меня к Левитсену.
– Лучший туланский сорт. На каждой пачке – заботливое предупреждение министра здравоохранения.
– Идет на экспорт? Что‑то мне прежде не попадалась туланская трава.
– Мне тоже. Сугубо местный товар. – Он внимательно осмотрел сигарету, прежде чем передать ее мне. – Может, оно и к лучшему. А то цена бы подскочила.
Некоторое время мы курили молча.
– Это правда, что в нижних долинах есть плантации опиумного мака? – спросила я.
– Ага, кое‑где. Вот его действительно вывозят из страны, но в ничтожных количествах. – Он вдохнул дым и передал мне косяк. – По сравнению с другими местами. Как‑то довелось попробовать, – произнес он после очередной затяжки. Потом усмехнулся, замотал головой и наконец выпустил изо рта облачко ароматного дыма. – Правда, только один раз. Ах, как хорошо‑о‑о‑о. Ну, сли‑и‑ишком хорошо.
Меня уже пробирал озноб.
– Вот именно. Хорошенького понемножку. Держи.
– Давай сюда. Ну, будет. Спасибо за компанию. – Молчание. – Что высматриваешь?
– Отсюда видно старый дворец?
– Не‑а. Он дальше, за изгибом долины, и выше.
– Да, точно. – Молчание. – Ветер.
– Ага.
– Того и гляди, сдует.
– Пусть живет, покуда ее не сдует.
– Что?
– Так, ничего. Молчание.
– Боже, какие звезды.
– Красотища, а? Слушай, ты, похоже, замерзла.
– Да я сейчас просто околею, мать твою.
– Пойдем‑ка назад. А то разговоров не оберешься.
– Верно. Господи, у меня зубы стучат. Я‑то думала, это только так говорится.
Мне подумалось, что крепкая смесь водки с мартини способна нейтрализовать действие косяка. Скорее всего, это не имело ничего общего с действительностью, но меня все равно тянуло выпить. Я была не вполне уверена, что смогу вести членораздельный разговор или хотя бы просто ворочать языком, и потому временно перевела себя в Режим Минимальной Речи: не вклинивалась в разговоры, а только слушала или просто кивала с пониманием/сочувствием, пока говорил кто‑нибудь другой. Зануда‑австриец чуть было снова не привязался ко мне со своей фабрикой, и пока я маневрировала, чтобы от него улизнуть, меня вынесло прямо на принца.
– Катрин, вы не скучаете?
– Оттягиваюсь по полной, Сувиндер. Обалденная тусовка! А ты, маленький принц, не скучаешь, бэби? – Ага, Катрин. Все еще в Режиме Пьяного Лепета. Идиотка, заткнись немедленно.
– Ха‑ха! Вы такая остроумная, Катрин. Да, приятно вернуться домой. Согласен, вечер удался. Кстати, я уже говорил, что хочу показать вам еще кое‑какие уголки страны. Лангтун Хемблу жаждет устроить нам поездку на джипе. Недели бы хватило. Катрин, здесь необычайно красивые места. Можете задержаться у нас подольше? – Он умоляюще сложил руки. – О Катрин, пожалуйста, скажите, что можете!
– А, катись все к черту, почему бы и нет? – услышала я собственный голос. Да, травка была забористая.
– О, вы – просто чудо! Вы меня осчастливили! – Сувиндер, кажется, собирался взять мое лицо в ладони, но потом передумал и просто схватил меня за руки – к этому моменту они более или менее отогрелись, причем без видимых признаков обморожения – и тряс до тех пор, пока у меня снова чуть не застучали зубы.
Я спала очень, очень крепко всю ночь напролет. Сначала я была почти уверена, что проведу ее не одна. На приеме, где царила непринужденная атмосфера, располагающая к интиму, я выделила из толпы нескольких вполне подходящих кандидатов и, кроме того, ощутила в себе размягченную, нетрезвую сговорчивость и своего рода устремленность к мужскому полу, что всегда помогает… но в конце концов, наверно, сказалось утомление, что ли. Вечер действительно удался, я завела огромное количество контактов, почти все из которых означали для меня знакомство с интересными людьми, собрала кучу информации и вообще замечательно провела время, как в юности.
У меня даже не возникло мысли, что согласие на поездку по стране с Сувиндером – это ошибка. Я не исключала, что в прохладном свете нового дня смогу и пожалеть о своей уступке, но в тот момент раскаяния не было и в помине; пока еще не было.
Кроме того, здесь была диковинная радуга животных: серые лангуры, красные панды, голубые овцы, черные медведи и куницы с желтыми горлышками, которых почти невозможно было увидеть и о чьем присутствии – как и о присутствии леопардов, туров, горалов, кабарги, мунтжаков, горных кроликов и антилоп, которые делили с ними горы, – можно было судить только по их помету, следам и костям.
Мы с принцем посетили Джойтем, Хрусет, Сангаману, Камалу и Герросакаин. Лангтун Хемблу неторопливо вел старый «лендкрузер» через десятки скученных деревень, где жители при нашем появлении останавливались, расплывались в улыбках и почтительно кивали, дети со смехом бросались врассыпную, козы, спотыкаясь, трусили прочь, овцы с безразличным видом брели дальше, а куры все так же деловито клевали дорожную грязь. На развалинах великого монастыря Трисул мы сделали остановку, чтобы выпить чаю.
В низине повсюду цвели кусты рододендрона; их блестящие, толстые листья были такого густого цвета, что казались не зелеными, а почти черными. Деревьев здесь осталось мало, разве что в предгорьях и на крутых склонах кое‑где сохранились остатки смешанных лесов. Их потеснили фермы, разбросанные по холмистой местности; ряды домов, словно контурные линии, обводили каждый подъем земли.
Родственники, знать, ламы и государственные чиновники встречали принца по‑разному: кто – с вежливой приязнью, кто – со сдержанным уважением, кто – просто по‑дружески, а иные – с неподдельной радостью. Подданные не собирались толпами, не размахивали государственным флагом, не кричали «ура», но зато можно было не бояться, что какие‑нибудь анархисты подбросят бомбу. Люди приветственно махали и улыбались.
Мы посетили одну больницу. Это было чистое, но убогое здание с множеством помещений и множеством кроватей. Того оборудования, без которого среднестатистический европеец не мыслит подобных учреждений, там практически не было. Сувиндер раздал пациентам небольшие подарки. Я чувствовала себя неприлично здоровой, как будто мое тело – которое, по моим ощущениям, напиталось жизненными соками и лучилось энергией – могло оскорбить больных.
Еще мы обошли несколько школ, и это уже было гораздо веселее. Затем побывали на рынке яков в Камалу, застали индусскую свадьбу под Герросакайном и буддистские похороны в Хрусете.
Мы ездили на велосипедах посмотреть на полузамерзшие водопады, заброшенные крепости, живописные старые монастыри и живописных старых монахов. В ущельях мы переправлялись через бурные молочно‑белые реки по крытым висячим мостам, плетенным из лозы. Принц тяжело дышал и отдувался на крутых подъемах: он опирался на две длинных палки, обливался потом и все время просил за это прощения, но ни разу не остановился на полпути и не заставил себя ждать. Все принадлежности для пикника и прочие необходимые в дороге вещи носил на себе Лангтун; он наотрез отказывался поделиться со мной частью груза, поэтому на мою долю приходились только бинокль и фотоаппарат «кэнон», купленный в Джойтеме.
Что приятно – я ни на шаг не отставала от Лангтуна: хоть и он был изрядно нагружен, разница в возрасте между нами составляла добрый десяток лет; впрочем, как я подозреваю, он намеренно сдерживал свою прыть, чтобы мы не переутомились.
В одном из таких походов я обронила шелковый цветочек, подарок Дулсунг.
Хатжаты – так назывался род печенья. Мы постоянно грызли эти хатжаты. Очень распространенным кушаньем оказались лепешки. Те, что из пшена, назывались джерду, а те, что из пшеничной муки, – пихо. Изучив свой путеводитель, я зазубрила с десяток слов и знала, что «деревня» будет «фа», «трактирщик» – «тэкл», «ворона» – «куг», «смерть» – «мур». Какие‑то слова запоминались очень легко в силу сходства с английскими, а также с теми, что пришли из Индии и Непала: местная денежная единица называлась «руле», «тей» означало «чай», а «намет» – «здравствуй».
Мы останавливались на ночлег в двух старинных замках (в одном было тепло, но неуютно, в другом – все наоборот), в правительственной резиденции (аскетизм, просторные залы, а вместо кроватей – чтоб мне сдохнуть! – войлочные гамаки. Кстати, я там прекрасно выспалась), в «Гранд‑отеле Герросакайн», в «Дорожном чайном доме» (помпезная вывеска, убогие комнаты) и в мужском монастыре, куда мне, как женщине, вход был заказан, поэтому меня разместили в особой клетушке, нависшей над стеной.
К моему удивлению и огромному облегчению, Сувиндер вел себя безупречно: не пытался заигрывать или поглаживать меня по коленке, не стучался в дверь по ночам. В целом путешествие принесло желанный отдых и приятную усталость. Я намеренно оставила в Туне лэптоп и оба телефона (мобильный в этих местах так и так не работал). Получился, как бы это сказать, творческий отпуск на время дней отдыха во время творческого отпуска. Да, примерно так. Мне было хорошо. Несколько раз я вспомнила Стивена и даже вытащила на свет божий два диска, CD‑Rom с «Бизнес»‑планом развития Тулана и DVD с похождениями неверной жены моего любимого; подержав их перед собой и полюбовавшись радужными переливами, я убрала и тот и другой на место – в карман.
Не исключено, думала я, что за это время все решилось само собой: нужно только вернуться в Тун, сделать несколько телефонных звонков и кинуть пару сообщений по электронной почте. Возможно, Стивен уже знает об измене Эммы, она забрала детей, а сам он сейчас на пути в Тулан: Чтобы Все Забыть. Возможно, «Бизнес» надумал купить более привлекательную страну, а Тулану отчислит миллиард‑другой в порядке компенсации.
В отсутствие, пусть даже кратковременное, электронной связи такие возможности стали казаться вполне реальными, как будто конденсатор моей судьбы, где накапливались повороты и перемены, прежде разряжался от каждого телефонного звонка и электронного письма, но вот его оставили в покое, чтобы он полностью зарядился, и при первом же включении он взорвется вместе со всеми сложностями и разгонит сгустившийся мрак.
Впрочем, фантазировать гораздо проще, чем думать.
Раз или два мы с принцем решили выпить немного виски и засиделись допоздна. Он рассуждал о давно назревшем введении конституционной монархии, о необходимости строительства дорог, школ и больниц, о своей любви к Парижу и Лондону, о нежной привязанности к дяде Фредди и о тех переменах, которые неминуемо произойдут, если – точнее, когда, потому что он говорил об этом, как о неизбежности – его страной завладеет «Бизнес».
– Сделка с Мефистофелем, да и только, – грустно сказал он, глядя на язычки огня в камине. Все остальные уже ушли спать, и в гостиной отеля остались только мы вдвоем да еще графин с жидкостью, словно зачерпнутой из торфяного болота в Ислае.
– Ну, – ответила я, – что касается конституционной монархии, тут вы практически ничего не теряете. А может быть, даже в чем‑то выигрываете. Вероятно, «Бизнес» предпочтет иметь дело с единственным правителем, а не с целым парламентом; если страна останется… – (я попыталась подыскать какой‑нибудь вежливый синоним к слову, которое первым пришло мне в голову, но день был долгим, я очень устала – и ничего не получилось) – недемократичной, корпорации это будет только на руку. Если же общество потребует перемен, «Бизнес» просто откупится отдельными реформами, а то и откровенными взятками. В этом можно усмотреть гарантию вашего положения, Сувиндер.
– Я не имел в виду собственную персону, Катрин, – сказал он, покручивая виски в стакане. – Я имел в виду свою страну, народ.
– Ах вот оно что. Понимаю. – Господи, какой же мелкой я себя показала. – Вы хотите сказать, людей никто не спросил, хотят ли они этого.
– Вот именно. И я просто не могу им сказать, что может случиться.
– А кто об этом знает?
– Кабинет министров. В общих чертах – ринпоче Беиес; мать тоже каким‑то образом прознала.
– И что они все думают?
– Министры только рады. Ринпоче… м‑м, даже нельзя сказать, что равнодушен. Ему – что так, что этак, все хорошо. Да. Мать имеет весьма смутное представление, но глубоко презирает эту затею. – Он глубоко вздохнул. – Другого я от нее и не ждал.
– Ну она же мать. Она просто хочет, чтобы все было так, как лучше для сына.
– Ха! – Принц осушил рюмку. Потом внимательно ее изучил, словно удивляясь, что внутри пусто. – Я выпью еще, – объявил он. – Хотите еще виски, Катрин?
– Немножко. Совсем чуть‑чуть… Это слишком много. Ладно, не важно.
– Думаю, она меня не простила, – мрачно произнес он.
– Королева‑мать? За что?
– За все.
– За все?
– За все.
– Например? За Вторую мировую войну, за синдром токсического шока, за телепроповедников, за сингл «Эйки Брейки Харт»?
– Ха, да нет, конечно. За то, что я так и не вступил в повторный брак.
– Ясно.
Раньше мы не затрагивали – никогда – тему его недолгого брака с непальской принцессой, которая погибла в горах двадцать лет назад, при аварии вертолета.
– Ну, человеку нужно пережить скорбное время. И вообще, не все сразу. – Говорю банальности, подумала я. Но так уж заведено: все их произносят. Я где‑то читала, что Людвиг Витгенштейн не умел вести светскую беседу и даже не мог произносить рутинные фразы. Жуть, да и только.
Сувиндер пристально смотрел на огонь в камине.
– Я ждал, когда встречу ту самую, единственную, – поведал он язычкам пламени.
– Охотно верю, принц. Но не может же быть, чтобы ваша матушка ставила это вам в вину.
– По‑моему, у матерей свои представления о первородном грехе, если воспользоваться христианским термином, Катрин, – вздохнул Сувиндер. – Человек виновен изначально. – Он обернулся на дверь. – Я все время жду, что мать сейчас войдет в дверь. В любую дверь, которая ближе ко мне, – будь то в Тулане или за его пределами; меня не покидает чувство, что она вот‑вот явится и начнет меня отчитывать.
– Сувиндер, она же, как бы это сказать, не встает с постели.
– Я знаю. – Он вздрогнул. – В том‑то и ужас.
В тот вечер он все‑таки до меня дотронулся: чисто по‑дружески, без заигрывания взял меня под руку, когда мы шли каждый в свой номер. Он не сделал попытки меня поцеловать, ничего такого не было. Это и к лучшему: я уже готовилась к схватке с проклятым гамаком; впрочем, когда мне удалось в него забраться, он оказался очень удобным.
Следующий день был последним. Когда настало прекрасное безоблачное холодное утро, мы выехали в направлении Туна и остановились на завтрак у развалин старого монастыря в Трисуле.
Лангтун Хемблу достал из машины и установил два стула, накрыл скатертью дорожный столик, разложил на нем приборы и еду, заварил чай «Эрл Грей» и отправился в гости к родственнику, жившему поблизости.
Деревья, которые росли на земле разрушенного монастыря, кое‑где возвышались над каменной кладкой; легкий ветер шуршал листьями. Розовые зяблики и горихвостки прыгали вокруг нас и клевали крошки чуть ли не с ладони. Голосили клушицы, чьи крики эхом отдавались от пустых стен.
Сувиндер немного порассуждал о том, о сем и пролил на стол чай, что было на него не похоже. Я погрузилась в покой и общую гармонию. Предстоящее возвращение в Тун вызывало у меня смешанные чувства, и, осознав это, я даже удивилась: хотя мне не терпелось добраться до электронной почты и телефона, я бы все‑таки еще поездила по Тулану, будь у меня такая возможность. Но ведь страна‑то совсем маленькая. Наверно, мы уже все посмотрели. И мне повезло, что я полностью завладела вниманием человека, у которого так много обязанностей и забот.
В такие минуты мне вспоминаются слова миссис Тэлман, сказанные когда‑то в Веви, в гостиничном номере. Радуйся настоящему, цени мгновение, благодари судьбу.
– Катрин. – Сувиндер поставил чашку на столик. Мне стало ясно, что мы перешли на официальный тон.
Я перестала кормить птичек и села прямо. Мы смотрели друг на друга, растолстевшие из‑за теплых курток.
– Слушаю, ваше высочество, – отозвалась я, сцепив на скатерти руки.
К ним он, казалось, и обратился.
– Вам понравилось, как вы провели последние несколько дней?
– Необычайно понравилось, Сувиндер. Одна из лучших поездок в моей жизни.
Он поднял голову и улыбнулся:
– Правда?
– Ну конечно, правда. А вам?
– Что – мне?
– Вам понравилось?
– Ну конечно.
– Вот и хорошо. Мы с вами молодцы.
– Да. Да. – Он опять смотрел на мои руки. – Надеюсь, мое общество вас не утомило?
– Что вы, принц, было очень приятно. Вы проявили себя безупречным хозяином. Не знаю, как вас благодарить за это путешествие. Я вам очень обязана. Надеюсь только, ваши подданные не возмутятся, что я вас так надолго захватила.
Он взмахнул рукой, как бы отметая это предположение.
– Все хорошо. Хорошо, я… я рад это слышать. Очень рад это слышать. Катрин, я…– Он внезапно выдохнул, на его лице появилось выражение отчаяния, и он откинулся назад, хлопнув ладонью по столу. – Нет, так не годится. Перейду сразу к делу. – Он посмотрел мне прямо в глаза.
Какая же я тупица – клянусь, я даже при этих словах не догадалась, к чему он ведет речь.
– Катрин, – сказал он, – вы согласны выйти за меня замуж?
Я уставилась на него. И замерла в той же позе.
– Со… согласна ли я?.. – На этом мое красноречие иссякло. Тут я невольно сощурилась. – Вы серьезно?
– Разумеется, серьезно! – У принца сорвался голос, что его явно удивило. – Разумеется, – повторил он, взяв себя в руки.
– Я… Мне… Сувиндер… Принц… Я… Он ловил мой взгляд.
– Боже праведный, так это для вас полная неожиданность?
– Ну… как бы… да, – подтвердила я и судорожно сглотнула. – То есть, конечно, неожиданность.
– Я выставил себя дураком, Катрин? – спросил он, опустив глаза.
– Принц, мне… – я набрала побольше воздуху. В каких выражениях можно деликатно сказать человеку, который стал тебе нравиться‑и даже очень, – что ты его не любишь и поэтому, нет, конечно, ты не хочешь за него замуж? – Вовсе нет, вы отнюдь не выставили себя дураком, Сувиндер. Мне очень, очень лестно, что вы…
Повернувшись боком, он положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и воздел глаза к небу.
– Ох, принц! – спохватилась я, вспомнив недавнюю сцену в Блискрэге. – Знаю, вам такое уже говорили, это избитые слова. Но я не кривлю душой. Не пытаюсь вас щадить. Вы мне очень нравитесь, и я знаю, как много вы… стоп. Я хочу сказать, вы же все равно не можете жениться на простолюдинке?
– Я могу жениться на ком хочу, – возмутился он, царапая скатерть ногтем, будто пытался отчистить невидимое пятно. – Меня не волнует, что скажет мать, что подумают другие. По обычаю, мне надлежит жениться на принцессе или, во всяком случае, на титулованной особе, но это не более чем дань традиции… так делали все мои предшественники. Да и то сказать, в их время принцесс было больше. А сейчас двадцатый век. Практически уже почти двадцать первый. Народ относится ко мне благожелательно. Кроме того, хотя мне это претило, я поступил предусмотрительно: проверил, как на вас реагируют окружающие. Простым людям вы понравились. Министрам тоже. Ринпоче Беиес был вами очарован и решил, что мы будем очень счастливы. Так что наш брак все бы одобрили. – Он вздохнул. – Но мне не следовало надеяться раньше времени.
– Подождите, они же не посвящены в суть, правда?
Он поднял на меня взгляд:
– Правда. То есть народ не посвящен, нет. Но я известил кабинет министров, когда мы летели в Тун, а ринпоче – перед началом приема.
– О боже. – Ошарашенная, я откинулась на спинку стула. Помнится, все кивали, улыбались и снова кивали. Значит, они не просто выказывали дружелюбие. Они меня оценивали!.. – А королева‑мать?
– Ее собирался оповестить позже, – признался Сувиндер.
У меня зародилось жуткое подозрение.
– Кто еще в курсе дела? – поинтересовалась я, придав голосу деловитую холодность.
Он обернулся ко мне:
– Несколько человек. Единицы. И все умеют молчать. – Тут в его голосе зазвенела обида. – А что такого? Вы стыдитесь, что я сделал вам предложение?
– Я же сказала, для меня это лестно. Не отказываюсь от своих слов, но хочу понять: кто‑нибудь из «Бизнеса» об этом знает?
Он занял оборонительную позицию:
– Понятия не имею. Нет, надо сказать, человека два, может быть, знали, что я могу… – у него дрогнул голос.
Я вскочила.
– Значит, это было подстроено, да?
Он тоже поднялся и, протянув руки к моим, уронил салфетку на траву.
– О Катрин! – воскликнул он. – Неужели вы и в самом деле считаете, что я на такое способен?
Я отдернула руки.
– Да не вы, а «Бизнес», идиот! Видимо, это его озадачило и задело.
– Что вы хотите сказать?
Я предельно внимательно посмотрела ему в глаза. У меня в голове пронеслось очень много мыслей, причем неприятных, а некоторые к тому же были определенно параноидальными. Вот, значит, что имелось в виду, когда мне говорили о принятии решения на месте.
– Принц, – сказала я после паузы, – «Бизнес» хочет таким образом гарантировать, что Тулан будет принадлежать ему? Руководство хочет, чтобы мы заключили брак? Это их идея? Кто‑либо из них – Дессу, Чолонгаи, Хейзлтон – кто‑нибудь из них когда‑либо намекал вам, что это было бы желательно?
Сувиндер чуть не плакал:
– Ну, не…
– Не столь четко? – предположила я.
– Ну, думаю, они знают, что я… что у меня к вам очень серьезные чувства. Я не… они не…
Ни разу в жизни не видела более несчастного человека.
Бывают случаи, когда нужно просто довериться интуиции. Я взяла его руку в свою.
– Сувиндер, мне очень жаль, что приходится отвечать отказом. Вы мне нравитесь; надеюсь, вы останетесь моим другом, и хочу верить, что это предложение было искренним, от сердца. Извините, что обозвала вас идиотом.
Когда он встретился со мной взглядом, у него заблестели глаза. По его лицу пробежала грустная улыбка, потом он опустил голову, и мне уже не было видно его глаз.
– Извините, что не возразил, когда вы меня обозвали, – пробормотал Сувиндер, обращаясь к столу. Я посмотрела вниз, на белую скатерть, на тень, лежавшую прямо под его лицом. Чистая капелька упала на льняную скатерть, оставив мокрую точку, и тут же растеклась, чтобы исчезнуть. Он отвернулся, шмыгнув носом, и отошел на несколько шагов, вытаскивая из кармана носовой платок.
– Сувиндер?
– Да? – отозвался он, по‑прежнему не оборачиваясь. И высморкался.
– Мне ужасно жаль, что так получилось. Он махнул рукой и пожал плечами. Аккуратно сложил платок.
– Послушайте, – предложила я, – а почему бы не объявить, что я обдумываю предложение?
Он посмотрел на меня с улыбкой.
– А какой в этом смысл?
– Ну, разве что… Да, вы правы, дурацкая идея.
Он вернулся к столу, положил платок в карман и глубоко вздохнул, высоко подняв голову.
– Видел бы нас кто со стороны! Мне стыдно, что я испортил такой прекрасный пикник и совершенно замечательные выходные.
– Вы ничего не испортили, Сувиндер, – сказала я, опускаясь на стул, который он мне пододвинул.
– Ну что ж. Должен признаться, я голоден. Давайте подкрепимся?
– Давайте.
Он помедлил, прежде чем сесть к столу.
– Можно мне сказать еще одну вещь? А впредь обещаю не касаться этого вопроса.
– Хорошо.
– По‑моему, я люблю вас, Катрин. – Он остановился. – Но я не поэтому сделал вам предложение.
– Да?
– Я сделал вам предложение потому, что вы, как мне кажется, будете прекрасной женой, и потому, что хорошо представляю, как проживу с вами, сколько мне отпущено; и, может статься, между нами возникнет взаимное чувство, похожее на любовь, очень важное и совершенно особое чувство. Думаю, жениться только по любви – это чудо как романтично, но я видел многих, кто впоследствии об этом пожалел. Конечно, некоторым везет, это несомненно, и у них потом все идет гладко, но я таких не встречал. Для большинства людей, как мне кажется, жениться по любви – это значит жениться… так сказать, на вершине. Дальше отношения катятся под гору. А жениться по другим причинам, когда решение принимается не только сердцем, но и разумом, – это значит отправиться в совсем иное путешествие, я бы сказал, к вершине. – Он смутился. – Прямо скажем, я не мастер выбирать сравнения. Но этот путь дает надежду, что ступившим на него будет постепенно становиться лучше и лучше. – Он раскинул руки и посмеялся. – Вот. Поделился соображениями о западном идеале романтического брака. Конечно, я их неудачно выразил, но уж как есть. Больше не буду.
– Вы их прекрасно выразили, Сувиндер.
– Даже так? – Он подлил себе чаю из чайника в мягком дорожном чехле. – Ну, ладно. Можно предложить вам еще сэндвич? Не оставлять же его птицам.
Даже миновав Тун, поднимаясь в горы все выше и выше по бесконечным зигзагам троп, минуя все новые и новые долины, вы еще не доберетесь до самых низких областей, где живут звери: снежные барсы, чьи норы значительно выше лесных поясов, и бхаралы, которые даже зимой никогда не спускаются ниже отметки в четыре тысячи метров.
– Да ты в своем уме?! Едешь к черту на рога, в какое‑то гималайское княжество, сам принц делает тебе предложение – и ты ему отказываешь! Ты что, мозгами долбанулась?
– Неудивительно, что я ему отказала. Я его не люблю.
– Ну и что? Все равно соглашайся. Кому в наши дни выпадает такая удача – выйти замуж за принца? Подумай о своих внуках!
– Я не хочу внуков. Я даже детей не хочу!
– Врешь, хочешь.
– Нет, не хочу!
– Нет, хочешь. Желания у всех одинаковы.
– Говорю же тебе, не хочу, черт тебя дери!
– Так я тебе и поверила.
– Люс, зачем мне тебя обманывать? Я тебе никогда не вру.
– Ой, брось, наверняка врешь. Я же не психоаналитик, а всего лишь твоя подруга.
– Что за цинизм! Да у меня и нет психоаналитика.
– Вот‑вот.
– Что значит – «вот‑вот»?
– Это доказывает, что он тебе остро необходим.
– Как ты сказала? Если у меня нет психоаналитика, это доказывает, что он мне остро необходим?
– Именно так.
– Ты ненормальная.
– Ага, но у меня‑то хотя бы есть психоаналитик.
Над всем этим плавно скользили силуэты раскинувших крылья хищных бородачей, которые всегда ловят ветер, полосующий, словно лезвием, оледенелые вершины.
– Мистер Хейзлтон?
– Да, Катрин?
– Мне тут пришла в голову забавная мысль.
– Забавная? В каком смысле забавная? Я думал, ты звонишь насчет Фредди…
– Мистер Хейзлтон, принц только что сделал мне предложение. Вы, наверно, ждете… А что с Фредди?
– Разве тебе не сообщили? Ах ты боже мой. Он попал в аварию. Его увезли в это… как теперь говорится?.. в реанимационное отделение. Катрин, сожалею, что именно на мою долю выпало тебя известить, но врачи, похоже, считают, что ему осталось совсем немного. Он хочет тебя видеть. Хотя не знаю, к тому времени, как ты доберешься…
Тут у меня в памяти всплыл, точнее, забрезжил анекдот, который как‑то рассказал мне дядя Фредди – что‑то в таком духе: один чудак был страстным охотником, метко стрелял из двустволки, то тетерева добудет, то фазана, но на старости лет повредился умом и решил, что он – шомпол, который застрял в стволе. Короче, под конец его жена спрашивает: «Доктор, скажите, вы его вытащите?» От этого анекдота дядя Фредди был в полном восторге; до сих пор помню, как он оглушительно гоготал, хлопая себя по коленям, сгибался от смеха и не мог перевести дыхание.
– Передайте им, я скоро буду.

Глава 10

Вечером и ночью я изводилась, не находя себе места, – то звонила по телефону, то отправляла сообщения по электронной почте, то делала попытки уснуть, понимая, что это без толку. Сувиндер был потрясен известием о дяде Фредди. Он договорился, чтобы рейс «Твин‑Оттера» перенесли на следующий день; самолет должен был вылететь из Дакки рано утром и обернуться как можно скорее. К счастью, прогноз погоды оказался благоприятным. «Лир», принадлежащий Томми Чолонгаи, оказался недоступен, но днем в Силигури меня должен был ожидать один из «гольфстримов», имеющихся в собственности компании.
В тот вечер у принца был намечен запоздалый визит к матери. Большую часть времени я провела в своей комнате, разговаривая по телефону; приставленная ко мне говорливая, тепло укутанная горничная, госпожа Пелумбу, принесла ужин, но я к нему почти не притронулась.
Дозвонившись до городской больницы Лидса, куда увезли дядю Фредди, я после длительных переговоров сумела доказать, что на проводе – родственница, та самая «Кейт», которую все время просил вызвать пострадавший. Он действительно лежал в реанимации, Хейзлтон не ошибся. Дорожно‑транспортное происшествие на трассе А64, два дня назад, во время проливного дождя. Еще четверо пострадавших, двое уже выписаны, жизнь двух других вне опасности. Медики не говорили прямо, насколько тяжело состояние их пациента, но дали понять, что рекомендуют приехать как можно скорее. Я набрала номер Блискрэга. Трубку взяла мисс Хеггис.
– Как он, мисс X.?
– Я… Они… Он… Вы…
Мисс X. изъяснялась почти исключительно местоимениями – на другое у нее не осталось сил. Те немногие осмысленные фразы, которые удалось из нее вытянуть, подтверждали, что дядя Фредди совсем плох, хотя, в сущности, терзать ее было ни к чему: уже одно то, что она до такой степени взволнована и выбита из колеи – она, которая всегда служила образцом безупречной собранности, – ясно показывало, что надежды почти не осталось (кстати, ее волнение навело меня на мысль, не было ли у них с дядей Фредди… ладно, это к делу не относится).
Привет с Горизонта Потерянных Событий, Стивен.
Катрин, я слышал насчет Фредди Ферриндональда. Ты успеешь вернуться, чтобы его повидать? Чем могу быть полезен?
Вылетаю завтра, если погода позволит. Расскажи, что говорят в фирме. Какие‑нибудь подробности известны?
Так и знал, что ты спросишь; навел кое‑какие справки. Вечером он выехал куда‑то в сторону побережья – не иначе как в Скарборо. Дорога была скользкая, он не вписался в поворот и врезался во встречную машину. Все бы обошлось, но в его допотопной колымаге не было ремней безопасности; он, судя по всему, вылетел через ветровое стекло и застрял в ветвях то ли дерева, то ли кустарника. Множественные черепно‑мозговые травмы и повреждения внутренних органов. Его хотели отвезти в одну из наших больниц‑утром в ближайшем аэропорту уже ждал санитарный самолет «Суисс Эйр», – но травмы не позволили: он нетранспортабелен. Катрин, я тебе очень сочувствую, но говорят, его шансы даже не пятьдесят на пятьдесят. Все время зовет тебя. По‑моему, мисс X. близка к помешательству, и не только потому, что он ее не зовет. По всей видимости, там бдит другая женщина; та самая, к которой он мчался в Скарборо.
Значит, у дяди Ф. была дама сердца. Что ж, этого следовало ожидать. Ладно, спасибо за информацию. Его опекает кто‑нибудь из наших, с кем можно связаться?
Да, некая Марион Крэстон, Пятый уровень, из «ГСМ». Она дежурит у его постели. Или где‑то поблизости. На случай, если он захочет изменить завещание, так я понимаю, а может, просто как представитель компании.
(«Галлентайн Сидан‑Мюэль» – Лондон, Женева, Нью‑Йорк, Токио – адвокатское бюро. Полностью принадлежит нам.)
Вот спасибо. Как ей позвонить?
Набрав номер больницы в Лидсе, я попросила соединить меня с Марион Крэстон. От ее юридических разглагольствований толку было немного. В общем и целом, она подтвердила то, что мне сообщили ранее. Линия работала без помех, и я слышала, как она щелкает «мышью» и стучит по клавиатуре, рассеянно отвечая на мои вопросы. Это было достаточно неприятно.
Я повесила трубку и хотела уже звонить в управление, чтобы ее заменили кем‑нибудь более подходящим, но тут же подумала, что просто вымещаю свою досаду. Мне и самой доводилось так поступать (впрочем, не с теми, кто стоит выше меня, – руководству я неизменно выказывала должное уважение). Но какого черта? Надо же понимать человеческие чувства.
– А, это опять ты? Решила попросить телефон моего психоаналитика?
– Нет, я не за этим. Послушай, у меня беда. Я рассказала Люс, что случилось с дядей Ф.
– У них машины без ремней безопасности? Господи прости. Туманище, видно, был будьте‑нате, а, хозяйка?
– Прекрати, сделай одолжение. Старик одной ногой в могиле, а ты паясничаешь.
– Пардон, больше не буду.
– Машина у него коллекционная. Была. Потому и без ремней.
– Ладно, я уже повинилась. Не выпускай шипы, британская роза. Скажи, почему старик требует тебя к себе? Разве вы с ним так уж близки?
– Еще бы. Можно сказать, он мне как отец.
– Нечего сказать, отец: за высоким забором, с молчаливым уговором, виски на крыльце и ухмылка на лице. Не тот ли это старикашка, что тебя оглаживал?
– Это у вас в Силиконовой Долине модное словцо? Или ты, в тщетной попытке изобразить британский говор, путаешь «оглаживал» и «поглаживал»?
– Отвечай, когда спрашивают.
– Не надоело? Это мой дядя Фредди, который может любя похлопать меня пониже спины. Точка. Он добрый старикан и, похоже, сейчас лежит при смерти за шесть тысяч миль отсюда, но мне придется ждать битых десять часов, пока можно будет к нему вылететь; я, как дура, позвонила тебе, надеясь встретить хоть толику сочувствия, однако вместо этого…
– Ладно! Ладно! Раз ты говоришь, что он – не растлитель…
– Боже, опять ты за свое? Я сейчас трубку повешу.
– Не смей! Иначе я тебя саму повешу! Алло! Алло!
В моих снах, во мраке холодной ночи, дул резкий восточный ветер. Миу, слуга‑китаец, как две капли воды похожий на Колина Уокера, начальника охраны Хейзлтона, открыл окно с восточной стороны, и королева‑мать стала жаловаться на сквозняки, после чего ее ложе с одного боку занавесили пологом.
Позже, когда королева уснула, Миу ненадолго вышел на террасу, а затем прокрался обратно в опочивальню и распахнул стеклянные двери с западной стороны; королева заворочалась и забормотала, но не проснулась, и тогда, на глазах у Джоша Левитсена и маленькой фрейлины, Миу/Уокер распахнул все восточные окна и двери, чтобы впустить ветер.
Полог раздулся гигантским парусом; он натянулся, подобно лиловому спинакеру, да так, что стойки и карнизы балдахина стали гнуться и скрипеть. Королева‑мать, еще не вполне очнувшись ото сна, разомкнула веки как раз в тот миг, когда ложе стронулось с места. Исполинские статуи в блестящих доспехах смотрели сверху вниз; стружки облезлой позолоты злорадно перешептывались на сквозняке, гулявшем в опочивальне; толстощекая луна сверкала в безоблачном ночном небе, освещая космос и отражаясь в завитках позолоты, которые колыхались, становились все длиннее, отрывались и летали по темной комнате, как причудливый серпантин.
Ложе покатилось по рельсам. Миу/Уокер счел, что оно едет слишком медленно, и, упершись в его раму с восточной стороны своими могучими ручищами, придал ему ускорение. В окружении золотисто‑голубоватых завитков ложе устремилось в ночь. Королева‑мать завопила, колеса докатились до того места, где кончались рельсы, но не нашли стопора. Ложе загрохотало по камням, высекая искры; балдахин, шнуры, драпировки и полог развевались и хлопали на ветру. Скорость росла, колеса скрежетали, королева‑мать визжала, ложе ударилось о стену террасы, протаранило кладку и устремилось наружу, в черную бездну.
Каким‑то чудом Миу/Уокер ухватил ложе за самый край, но не удержал и поплыл следом, а дядя Фредди, привязанный ремнями, трубками и проводами, с криком обрушился в ночь. Я проснулась в холодном поту. Посмотрела на часы. Прошло каких‑то двадцать минут. Уж лучше лежать без сна и предаваться мрачным мыслям.
Дядя Фредди. Сувиндер. Стивен. Жена Стивена.
С гнетущим, пренеприятнейшим чувством вины я осознала: как хорошо, когда нужно действовать, а не принимать решение. Мне вспомнилось, с каким ощущением я школьницей в одиночку возвращалась из Италии, получив известие о смерти матери. Слез не было: я словно окаменела, попала в непроницаемый кокон и даже, как могло показаться, обрела способность заглушать чужие голоса. Помню только рокот реактивных двигателей и белый след, который тянулся над Альпами, над проплывающей далеко внизу землей.
У меня заложило уши; я почти оглохла. Стюардессы были вежливы и предупредительны, но, наверно, решили, что я слабоумная и просто не понимаю с первого раза. Я и впрямь не различала их слов. У меня звенело в ушах от рокота двигателей и от давления на барабанные перепонки. Из‑за этого я и погрузилась в кокон, который не пропускал другие звуки.
В те годы пассажиры самолета были отрезаны от мира – не то что в наши дни. Сейчас можно, не вставая с места, позвонить по телефону, а тогда, поднявшись в воздух, человек отгораживал себя от всех и вся. Пассажиров, занявших свои места, никто не мог потревожить, если не принимать в расчет ничтожно малую вероятность того, что кто‑то дозвонится до авиадиспетчеров и вытребует, чтобы его соединили с пилотской кабиной. Время перелета было полностью в твоем распоряжении, свободное от обязанностей, которые возникают только на земной тверди, не связанное с делами – словно специально предназначенное для размышлений над жизнью и ее сложностями.
Только тогда меня как громом поразила мысль: а ведь именно из‑за этого я полюбила летать, в самолетах мне всегда было комфортно, хорошо спалось. Черт побери, неужели это все началось на борту рейса Рим –Глазго, когда мне заложило уши, когда на меня снизошло какое‑то бессловесное осознание, что я навсегда отрываюсь от матери, когда я стала задумываться над тем, что меня ждет впереди? Страха не было – во всяком случае, меня не пугало, что родной отец может отсудить себе родительские права, что важный отрезок жизни остался в прошлом; меня неотвязно преследовал лишь один вопрос: что же дальше? Мне казалось, весь мир, который включал и меня, отныне будет другим.
Итак, я сидела без сна, погрузившись в эти размышления; гадала, суждено ли дяде Фредди остаться в живых, и если нет – успеем ли мы свидеться, и по какой причине (если таковая имелась) он призвал к себе именно меня; я раздумывала, не дать ли добро Хейзлтону, чтобы тот открыл глаза Стивену на шашни его жены; не возненавидит ли меня, вопреки своим заверениям, принц – за то, что я его отвергла; не подстроил ли все это «Бизнес», чтобы крепко‑накрепко привязать к нам Тулан; нет ли других способов добиться того же результата; стоит ли игра свеч; как воспримет народ Тулана уготованную ему судьбу – как наказание или как благо?
И вот еще что: действительно ли мои самолетные ощущения возникли в тот роковой день, не слишком ли это поверхностное объяснение, не произрастают ли они из витков кокона, который я сооружала вокруг себя всю свою жизнь, из ступеней карьеры, из деловых связей, положительных отзывов, иерархических уровней, должностных окладов и премий за прозорливость, из разноцветных кредитных карточек, из классов обслуживания, из процентных ставок, даже из круга знакомств и любовных связей, который я сплетала год за годом, но не для того, чтобы отгородиться от мира, ибо мир – это люди, а лишь для того, чтобы отгородиться от самой себя?
Уже на рассвете, перед последним коротким погружением в сон, я успела подумать еще вот над чем: такая зацикленность на воздушном транспорте и на возможности подремать в самолетном кресле свидетельствует о страшной усталости и недосыпе, отчего я и засыпаю во время авиаперелетов – если не в «Твин‑Оттере», то уж в «Гольфстриме» обязательно.
Потом, когда мне показалось, что вот‑вот придет настоящий сон, внезапно зазвонил будильник, настало время вставать и, невзирая на ломоту во всем теле, разбитость и головокружение – обычные последствия бессонной ночи – тащиться в ванную, едва разлепив веки.
Стоя под тепловатым душем, я прислушивалась к завываниям ветра в вентиляционных трубах и сама чуть не завыла, когда поняла, что ветер достиг ураганной силы.
Я облачилась в туланский национальный костюм – красный жакет‑ватник и такие же брюки. Полностью собравшись, я вспомнила, что собиралась одеться по‑европейски. Но было поздно.
Мой багаж уже отправили в аэропорт, однако я тщательно обшарила всю комнату, чтобы ничего не забыть. Строго говоря, это лишь дань привычке: я всегда пакую чемоданы очень методично и ничего не забываю.
Обезьянка‑нэцке. Она по‑прежнему сидела на ночном столике.
Как я могла забыть о тебе? – поразилась я. И засунула ее в карман длинного стеганого жакета.
«Твин‑Оттер», я бы сказала, приземлился с шиком. Хотя это выражение не вполне согласовывалось с обстоятельствами. Принц, кутаясь под порывами колючего ледяного ветра, взял в свои ладони мою руку в перчатке. От ветра у меня слезились глаза; я решила, что и с ним происходит то же самое – не может же быть, чтобы он так расчувствовался.
– Вы сюда вернетесь, Катрин? – спросил Сувиндер.
– Вернусь, – ответила я.
По небу неслись свинцовые тучи, разрезаемые горными пиками на длинные полосы. По склонам стелился белый покров. Пилоты выпроваживали немногочисленных побледневших пассажиров, помогали грузчикам и механикам. Провожающих набралось немного. Ветер сметал с гравия пыль и играл ею в воздухе над футбольным полем (оно же – аэродром).
Одно опоздание тянуло за собой вереницу других: рейс Силигури – Тун задержался из‑за лопнувшей шины шасси. Воспользовавшись задержкой, я сходила в магазин за подарками, хотя погода становилась все хуже. Когда нам сообщили, что самолет наконец‑то поднялся в воздух, я испытала облегчение, смешанное с ужасом. Мои внутренности отреагировали на оба этих чувства, отчего желудок пришел в полное замешательство.
– Обещаете?
– Обещаю.
– Катрин. Можно поцеловать вас в щеку?
– Сделайте одолжение.
Он поцеловал меня в щеку. Я его приобняла. Он кивнул и смутился. Лангтун Хемблу и Б. К. Бусанде отвели глаза и заулыбались. Выход из неловкой ситуации нашелся сам собой: я устремилась навстречу группке ребятишек в островерхих шапочках – они пришли меня проводить. Чтобы их поприветствовать, я опустилась на корточки. Дулсунг среди них не оказалось, зато Граумо, Покум и остальные пожали мне обе руки и погладили щеки своими липкими ладошками. Я попыталась выяснить, почему не пришла Дулсун, а они попытались мне ответить, изображая кручение и что‑то вроде рукоделия.
Я раздала купленные подарки. Граумо получил два – по мере возможностей, я постаралась ему внушить, что один сверток предназначен для Дулсунг, но на его мордашке отразилось лишь удивление, смешанное с подозрительной радостью, – и мальчугана как ветром сдуло. Я подозвала Лангтуна, который приблизился с объемистым пакетом не слишком интересных, но полезных вещиц, таких как карандаши, старательные резинки, блокноты, карманные фонарики. Мы вместе раздали это детишкам, взяв с них слово поделиться с приятелями.
Когда последние подарки перешли в детские руки, прибежала запыхавшаяся, но сияющая Дулсунг. Она протянула мне маленькую поделку: цветок из проволоки и шелка. Я опять присела на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне, приняла у нее подарок и тщательно закрепила проволочный стебелек на своем стеганом жакете.
Оглядевшись вокруг, я поискала глазами Граумо и компанию, но их уже и след простыл. Для Дулсунг у меня не осталось ровным счетом ничего. Я проверила, не завалялся ли какой‑нибудь сувенир у меня в карманах. Рука наткнулась на что‑то твердое. Обезьянка‑нэцке. Это все, что у меня нашлось: маленькая печальная фигурка.
Я вытащила ее из кармана, на мгновение сжала в пальцах и протянула девочке. Дулсунг кивнула, а потом подставила обе ладошки. Она расцвела улыбкой и потянулась ко мне. Я все еще сидела на корточках; мы обнялись. Талисман, зажатый в правом кулачке, упирался мне в затылок.
Пришло время расставаться.
Я улетала так же, как прилетела: в одиночестве, с двумя пилотами. Когда земля осталась внизу (к ней неумолимо тяготел и мой желудок), я оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на тех, кого покидала, но теперь, после разворота, за окном иллюминатора можно было увидеть лишь толщу мрачного облака да снежные вихри.
Перелет оказался просто чудовищным. Мы, конечно, добрались до места назначения, то есть до Силингури, но какой ценой! После такого рейса, когда смертельный страх и смертельная опасность не покидают тебя ни на минуту, остаться собой просто невозможно: когда (если) самолет совершит посадку, по трапу сойдет совершенно другой человек.
Я лишилась обезьянки‑нэцке. Мыслимое ли дело? Ладно, не важно. В тот момент мне казалось, что иначе поступить нельзя. Да и теперь тоже. Ведь я могла просто‑напросто забыть ее в спальне – тогда ее все равно не оказалось бы рядом во время полета. Человек суеверный, видимо, рассудил бы, что обезьянка хотела остаться в Тулане. Фрейдисты… ладно, не важно, что сказали бы фрейдисты. Люс как‑то меня спросила: «Ты фрейдистка»? А я ответила: вовсе нет, я – ненавредистка.
В воздухе, мысленно прощаясь с жизнью, я поймала себя на том, что поглаживаю шелковый цветок, закрепленный в петличке. Рука чуть было не отдернулась сама собой, когда в голову стукнуло: эй, нашла себе четки, что ли? Я посмотрела на свою руку, как на посторонний предмет. А потом стала твердить: да нет же, это идет из детства. Это не от суеверия, а просто для спокойствия.
Не один ли черт? – подумалось мне.
Конечно, по‑настоящему суеверный человек решил бы, что обезьянка знала о неминуемой гибели самолета в горах, но, даже перейдя к новому владельцу, помогла нам сесть на твердую землю.
Самолет рухнул в очередную воздушную яму, потом будто натолкнулся на незримую стену. Я обеими руками вцепилась в хлипкие подлокотники. Какое уж тут спокойствие, мать твою…
Дальше – на «Гольфстриме». От Силигури до Лидса –Брэдфорда: запросто, каких‑то восемь часов лету; долетели бы и быстрее, если бы не сильный встречный ветер. Мне казалось, мы должны где‑нибудь заправиться, но нет. В салоне, обшитом панелями теплого красного дерева, меня ждало большое, удобное кожаное кресло; туалетная комната сверкала позолотой и мрамором; в носовом отсеке работал в высшей степени профессиональный экипаж, а рядом со мной ненавязчиво хлопотала приветливая стюардесса, предлагая холодные и горячие закуски, а также всевозможные напитки, которые на земле сделали бы честь любому элитному ресторану; у меня под рукой были свежие газеты и журналы – включая женские, самые последние, а пульт дистанционного управления открывал доступ ко всем мыслимым и немыслимым телеканалам. Я внимательно ознакомилась с новостями. Да, кстати, за все время перелета нас ни разу не тряхнуло.
Я сменила туланский наряд на строгий деловой костюм с белой блузкой и надела туфли, в которых не стыдно было зимой войти в палату европейской больницы. Цветок, подарок Дулсунг, перекочевал во внутренний карман. Стоя перед огромным, ярко освещенным зеркалом над мраморной раковиной, я почувствовала, как во мне проснулась алчность, притуплённая муками перелета Тун – Силугури; она твердила: хочу такой же самолет! Я и не подозревала, что взрастила в себе такое ненасытное существо; заглянув ему в любопытные глаза, я только покачала головой: к чему эта ненужная расточительность, позорная кичливость. Однако стоило моей заднице – которой временами доводилось терпеть похлопывания, но ничего более – коснуться мягкого сиденья, как полусферы сознания благополучно примирились и мгновенно погрузились в сон.
Открыв глаза, уже над Северным морем, я посмотрела вниз, на нефтяные факелы и газовые вышки, а потом заметила, что спинка моего кресла предупредительно опущена, а ноги укутаны кашемировым пледом. До меня доносился приглушенный рев воздушного судна и разрезаемого им воздуха.
Я зевнула и поднялась с места, чтобы пройти мимо улыбающейся стюардессы – бросив ей на ходу «благодарю вас» – в туалетную комнату, где можно было расчесать волосы и спокойно подкраситься.
Как ни досадно, в аэропорту Лидса –Брэдфорда произошла небольшая заминка из‑за нерасторопности таможенников, но потом шофер быстро домчал меня на арендованном «мерседесе» (с непростительно жестким задним сиденьем) до дверей больницы. На открытом воздухе было странно тяжело дышать. В Силигури я этого не заметила, но сейчас ощутила в полной мере.
Время было позднее. Как только мы вылетели из Силигури, я через Мэрион Крэстон сообщила врачам о своем скором прибытии, но никто не мог поручиться, что я застану дядю Фредди в живых. Когда я вошла в отделение интенсивной терапии, меня попросили отключить мобильный телефон. Мне дозволили взглянуть туда, где лежал дядя Фредди – сухонький, бледный до желтизны, перебинтованный, спрятанный за нагромождением аппаратуры, проводов и трубок, но тут же приказали тихо выйти, потому что он наконец‑то заснул – впервые с момента поступления в больницу. Ему передали, что я уже в пути; возможно, после этого он и сумел уснуть. На меня разом нахлынули нежность, гордость и жалость.
Ни Мэрион Крэстон, ни загадочной дядиной пассии, вызванной из Скарборо, поблизости не оказалось – они уже отбыли в гостиницу. Я спросила, имеет ли смысл остаться в больнице на ночь. На борту «Гольфстрима» мне удалось отдохнуть и хорошо выспаться, так что перспектива ночного дежурства меня не страшила, но врач сказал, что лучше будет прийти с утра. Как мне показалось, в его голосе появилось чуть больше оптимизма. Выждав с полчаса и убедившись, что дядя Фредди и впрямь крепко спит, я ушла. Мне все еще было неспокойно, я выходила из дверей больницы с чувством обреченности, опасаясь, что он может умереть во сне, так и не перемолвившись со мной ни единым словом.
Потом на «мерседесе» – в Блискрэг. Мисс Хеггис заплакана, с трудом сдерживается. Дом удручающе пуст. В другое время меня бы заколотил озноб, но после Тулана чувство холода притупилось. В доме тепло, но нестерпимо пусто и одиноко.
Среди ночи я вскочила: мне приснилось, что я погружаюсь в теплую воду. Где я? В тепле. В теплом помещении. Но не в Туне. Рука потянулась к фонарику, будильнику и обезьянке, но я тут же опомнилась. Это же моя комната в Блискрэге, в графстве Йорк. Дядя Фредди. Я лежала на спине, глядя в темноту, размышляя, к чему был этот сон и не позвонить ли в больницу – вдруг наступил кризис. Но у врачей был номер здешнего телефона: случись что‑нибудь серьезное, они бы сообщили мисс Хеггис или мне. Лучше не надоедать им понапрасну. Ему полегчало. Он уснул. Он выкарабкается. Мне захотелось достать обезьянку.
Между будильником и фонариком ее не было. Как же я забыла: она теперь у Дулсунг, на другом конце света. Оставалось только надеяться, что девчушка не даст ее в обиду. Вообще‑то говоря, место между будильником и фонариком не пустовало: его занял маленький самодельный цветок.
– Кейт, девочка моя.
– Дядя Фредди. Как ты?
– Паршиво. Машину разбил – ты, поди, знаешь?
– Знаю, знаю.
Во время завтрака раздался телефонный звонок: из больницы сообщили, что дядя Фредди проснулся и хочет меня видеть. Машину должны были подать только через полчаса, и я предложила мисс Хеггис, чтобы мы поехали к нему вместе, на ее стареньком «вольво». Но она только покачала головой: ее никто туда не приглашал.
Мы отперли гараж‑конюшню, и я вывела «ланчию‑аурелию». Мисс X. обещала позвонить в транспортное агентство и отменить заказ.
Мэрион Крэстон в обществе дядиной дамы сердца находилась в маленькой комнатке для посетителей при отделении интенсивной терапии. Это была рослая, спортивного типа женщина, не особенно привлекательная, с неопределенными чертами лица и волосами мышиного цвета. Дядину пассию звали миссис Уоткинс; она оказалась моложе, чем я ожидала, – невысокая, пухленькая, со вкусом одетая, с окрашенными хной светлыми волосами и мягким йоркширским говорком. Я думала, мы зайдем к нему все вместе, но дядя Фредди хотел поговорить со мной наедине.
Оказавшись в палате, я поняла, что втроем мы бы здесь не поместились: места хватало только для того, чтобы один человек, лавируя между приборами, мог пробраться к Фредди и сесть рядышком. Медсестра, проследив, чтобы я ненароком не выдернула какую‑нибудь жизненно важную трубку или проводок, тут же умчалась по срочному вызову.
На больничной койке дядя Фредди как‑то сморщился и усох. В приглушенном свете глаза у него блестели, но они ввалились в костлявые орбиты, а веки истончились и приобрели восковой оттенок. Лицо и волосы пожелтели. Я откинула с его лба несколько упавших прядей.
– А ведь какой был «делаж», – сказал он. Его голос стал хриплым и еле слышным. – И ни одна собака не отвечает, всмятку он или нет. Сделай одолжение, разузнай.
– Непременно. Кстати, я приехала на «аурелии»; не возражаешь?
– Вовсе нет, машины для того и существуют, чтоб ездить. Хм‑м‑м. Ты познакомилась с миссис Уоткинс?
– Только что. Она внизу с миз Крэстон, адвокатом.
– Глаза б мои не глядели на эту фифу. – Дядя Фредди наморщил нос.
– На Мэрион Крэстон?
– Хм‑м‑м. Тоже мне, орлица‑законница. Скорее уж стервятница. – Некоторое время он кашлял и хрипел, и тут я поняла, что на самом деле он смеется. Я взяла его иссохшую, холодную руку в свою.
– Тише ты. А то все эти кишки отцепятся. Это ему тоже показалось смешным. Одна рука у него была в гипсе; он высвободил ладонь, которую я держала, поднял ее к глазам, чтобы утереть выступившие слезы, но лишь скривился от боли.
– Позволь‑ка мне. – Я достала носовой платок и промокнула ему глаза.
– Спасибо, Кейт.
– Не за что.
– Ходят слухи, ты была в Тулане?
– Только что вернулась.
– Я нарушил твои планы, девочка моя?
– Ничуть, я была готова вернуться в любой момент.
– Мм‑м, хм‑м‑м. А как там Сувиндер?
– Нормально.
– Он тебя ни о чем не спрашивал?
– Спрашивал. Например, не выйду ли я за него замуж.
– Вот оно что. Признайся старику, как ты ему ответила?
– Сказала, что польщена, но ответила «нет». Дядя Фредди смежил веки. Но они слегка подрагивали. Я не могла понять, спит он или нет, и даже испугалась, что он умирает у меня на глазах, но в запястье, на котором лежали мои пальцы, бился слабый пульс. Он медленно открыл глаза.
– Я им говорил, что это безумная затея.
– Кому ты говорил, дядя Фредди? – Я мысленно выругалась. И ты в этом участвовал. Дядя Ф., как ты мог?!
– Дессу, Хейзлтону. – Дядя Фредди вздохнул. Он изо всех сил постарался сжать мою руку, но я чувствовала только вес его тонкой ладони. – Это первое, что я должен был тебе сказать, Кейт.
– Что именно, дядя Фредди? Что ты все знал?
– Что я виноват, девочка моя. Я нежно пожала его руку.
– Тебе не за что себя упрекать.
– Нет, есть за что. Они стали допытываться, в какую сторону тебя может понести, как ты отреагируешь. Попросили держать язык за зубами. Я согласился. А должен был тебе рассказать.
– А это были именно Дессу и Хейзлтон, или принц тоже участвовал?
– Только эти двое, и потом еще Томми Чолонгаи – этого позже подключили. Они надеялись, что Сувиндер и так попросит твоей руки; может, сделали ему пару намеков. Но я должен был тебя предупредить, Кейт.
– Все в порядке, дядя Фредди.
– Они задергались, Кейт. Думали, все пойдет по плану, а потом поняли, что могут рассчитывать только на слово Сувиндера, или, точнее, на его жадность. Постепенно до них дошло, что он вовсе не такой эгоист, как они поначалу решили. Не такой, как они.
– Скорее всего, просто воспитан в других традициях.
– Хм‑м‑м. Вероятно. Но в любом случае они хотели внедрить тебя в это королевство, чтобы получить гарантии.
– Да, расчет был именно такой.
– Сдается мне, они не остановятся. Пойдут на все. А ты как думаешь?
– Понятия не имею.
– По‑моему, они хотели узнать, как… Черт, слово забыл. Мозги засахарились. Не могу сообразить.
– Не торопись, времени у нас полно.
– Ох, если бы. Времени‑то как раз… Ну, ладно. Они хотели узнать, что ты скажешь, когда увидишь те места, страну, народ – думаю, так. Рассчитывали, что тебя все это убедит, если не убедит сам Сувиндер. Понимаешь?
– Кажется, да.
– Надо думать, их дьявольский план не удался?
– Трудно сказать. Наверно, я в некотором смысле и впрямь влюбилась в эту страну. Но за страну‑то я не могу выйти замуж.
Он несколько раз моргнул, на его лице застыло странное выражение удивления.
– Ты видела Мейв?
– Кого? Миссис Уоткинс? Да.
– Недурна, как по‑твоему? – он подмигнул мне с намеком на сладострастие.
– Очень даже недурна, особенно для тебя, старый прохиндей, – засмеялась я. – Вообще‑то, я еще не успела с ней поговорить, но, похоже, она милая женщина.
– Прикипел я к ней, Кейт. Сильно прикипел.
– Вот и хорошо. Это очень здорово. Вы давно знакомы?
– Знакомы‑то сто лет, а, так сказать, встречались около года. – Он вздохнул. – Чудесный городок – Скарборо. Бывала там?
– Нет.
– Советую побывать. Да и дорога не такая уж сложная. Наверно, мне просто было невтерпеж. Ты не думай, будто Мейв… это…– Он, видимо, опять потерял мысль, но тут же встряхнулся и вышел из ступора. – Принц. Он был расстроен? Огорчился, что ты ему отказала?
– Немного, но все нормально. Скорее, погрустнел, но не обиделся. Самое смешное – теперь он мне куда симпатичнее. То есть я его не люблю, но… Ох, Фредди, это все так сложно, правда? Почему всегда что‑то мешает быть с тем, кого любишь?
– А если ничто не мешает, то попадаешь в аварию и оказываешься на больничной койке.
– Ну, тебе просто необходимо поскорее встать на ноги! Только я думаю, после этого случая нам придется нанять для тебя водителя.
– Ты так считаешь?
– Конечно.
– Может, лучше водительницу, а?
– Нет, дядя Фредди, вот этого не надо.
– Не знаю я, Кейт, – сказал он, отвернувшись. – Боюсь, мне уже не выбраться.
– Перестань сейчас же. Ты у нас еще…
– Я же с тобой честно говорю, Кейт, – тихо сказал он. – И ты не обманывай.
– Я и не обманываю, дядя Фредди. До сегодняшней ночи они думали, что ты не жилец. Теперь считают, что выкарабкаешься. Но они‑то тебя не знают так, как я. Надо будет их предупредить, чтобы к тебе с этого момента допускали только мужской персонал, или, в крайнем случае, чтобы медсестры не наклонялись над тобой в пределах досягаемости.
Он опять закашлялся и захрипел. Я промокнула ему глаза.
– С тебя станется.
– Ну смотри у меня…– Я привстала, собираясь уходить.
– Ты куда? Погоди. Я еще не закончил, Кейт.
– Хорошо, но мне велели долго не засиживаться.
– Слушай, девочка моя, они там что‑то затевают.
– Помимо того, что пытаются выдать меня за Сувиндера?
– В том‑то и дело. А все этот паразит Хейзлтон.
– До сих пор не угомонился? – Я вспомнила видеозапись.
– Кейт, у тебя, надеюсь, не будет из‑за меня неприятностей? Из‑за того, что я тогда согласился позвать тебя на выходные в Блискрэг? Мисс X. мне вот что сказала. За тобой и этим американцем, Бузецки, была слежка.
– Серьезно?
– Не решился тебе сказать. У них ничего… м‑м‑м… они ничего не засекли, и не… и не…
– Засекать было нечего.
– Сохнешь ты по этому парню, так ведь? Даже я заметил. Невооруженным глазом.
– Так и есть. Но, к сожалению, это не взаимно.
– Очень жаль.
– Мне тоже. Но, с другой стороны, он женат.
– Я так и понял. Потому и забеспокоился.
– В каком смысле?
– А вдруг они… ну, не знаю… раскопают что‑нибудь против тебя, или против него, или против вас обоих. Слишком поздно до меня дошло. А ведь я мог тебя предостеречь. Меня это гложет, Кейт. Не нужно было от тебя таиться.
– Ничего страшного, Фредди. Я сама вешалась парню на шею, а он меня вежливо отшил. Самые откровенные сцены были, когда я созерцала его заплыв в бассейне и когда он чмокнул меня в щечку – дальше этого у нас не заходило. Для шантажа явно маловато, если ты это имеешь в виду.
(Я умолчала о том, что весьма недвусмысленно предложила Стивену со мной переспать, – эти слова можно было с легкостью записать при помощи любого приличного микрофона или какой‑нибудь фитюльки, прикрепленной к его одежде. В случае чего мне, конечно, было бы неловко за такую настырность, но это не смертельно.)
– Ну хоть не навредил – и то ладно.
– На самом деле…
– Что такое?
– Видишь? – Я достала из кармана DVD.
– Это называется «си‑ди»?
– Это называется «ди‑ви‑ди». И на нем как раз записано нечто такое, чем можно шантажировать. Не меня, не Стивена Бузецки, а одну не совсем постороннюю персону. Хейзлтон позаботился, чтобы это попало ко мне в руки. Рассчитывал, что я это использую в своих целях и буду ему обязана по гроб жизни.
– Вот ведь хитрозадый черт!
– Да уж, это точно.
– Господи, как у меня сердце болит за Сувиндера.
– С какой стати? Что ты имеешь в виду?
– Да ведь у них мальчишка, его племянник. В Швейцарии учится. Не знаю, Кейт, может, это преувеличение, но они бахвалятся, что купили его с потрохами. Что он для них готов на все. Жаден – а им только того и нужно. Если это правда, Сувиндеру надо поостеречься.
До меня не стазу дошел смысл этих слов.
– Ты думаешь, они могут убить Сувиндера?
– От этих негодяев всего можно ожидать, Кейт. Знаешь, с ними шутки плохи. На карту поставлены огромные деньги.
– Понимаю. Кроме того, на карту поставлены человеческие судьбы.
– Люди для них – ничто, Кейт: помеха и только.
– Наверно, так и есть.
– О‑о‑х, – на удивление красноречиво вздохнул дядя Фредди. Уставившись в потолок, он заморгал.
– Ты, похоже, утомился, Фредди. Я лучше пойду.
– Нет! Погоди. Мало ли что. Выслушай. – Он с неожиданной силой схватил меня за руку. – Насчет «Сайлекса».
– Насчет «Сайлекса»? – Я не сразу вспомнила, что к чему. Завод по производству микросхем, в окрестностях Глазго. Название казалось воспоминанием из далекого прошлого.
– Испортили они нашего человека. Которого мы заслали туда из Брюсселя.
– Как это «испортили»?
– Подкупили, перетянули – называй, как хочешь. Не спрашивай, откуда я знаю, но ты уж мне поверь. Он говорит, там все чисто. Но это вранье. Сдается мне, за этим тоже стоит Хейзлтон.
– Ты уверен? – Можно было подумать, у дяди Фредди развилась навязчивая боязнь Хейзлтона. Еще немного – и выяснится, что именно он заставил старика попасть в аварию.
– Нет‑нет, не уверен. Но его люди там побывали, на заводе «Сайлекс». – Он подмигнул мне. Никогда не видела, чтобы движение века давалось с таким трудом. – Там и еще кое‑кто побывал. Кому я доверяю на все сто. Говорит, приезжал некто Пуденхаут. А парень из Брюсселя встречался с ним на заводе, но об этом помалкивает. Вот так я и докопался до сути. Я прикрыла глаза.
– Для меня это слишком сложно, дядя Фредди. Я на досуге поразмыслю. Ты, я вижу, совсем устал. Не буду тебя больше утомлять.
– Кейт, – он не отпускал мою руку.
– Что, Фредди?
– Блискрэг.
– Что такое?
– Ох, Кейт, не знаю, что делать. – Тут он заплакал; не всхлипывал, а просто тихо плакал, проливая слезы.
– Фредди, что случилось? Перестань, не расстраивайся. – Я опять вытерла ему глаза.
– Сперва я отписал его тебе.
– Ты шутишь?
– Говорю же, отписал его тебе, а потом переделал завещание в пользу Национального фонда по охране памятников, потому что не хотел давать тебе лишний повод остаться здесь, если будет возможность перебраться в Тулан. А вот… – в его слабом голосе зазвучала растерянность, – а вот теперь не знаю, что и делать. Могу переписать завещание, если тебе охота получить эти развалины. Не знаю, как быть. Позови сюда эту стервятницу, мисс Крэстон, адвокатшу. Я хоть сейчас…
– Стоп, стоп, стоп. Дядя Фредди, поверь: одно то, что ты обо мне подумал, для меня уже большая честь. Но что я буду делать с такой громадой, как Блискрэг?
– Поддерживать в порядке, Кейт, – сам я только этим и занимался.
– Ну, знаешь, Национальный фонд с этим справится гораздо лучше. А ты прекрати такие разговоры, Фредди. Надо же, помирать собрался! Не вешай нос.
Я понятия не имела, как на дядю Ф. подействуют все эти избитые слова: «не раскисай, держись, старина». Мне было из‑за этого не по себе, но разве бывает иначе, когда человек находится между жизнью и смертью, когда он знает, что умрет, что доживает последние часы? Тем более, когда он уже плачет, а ты еле сдерживаешься?
– За меня не беспокойся, – произнес он невнятно и неубедительно. – Ты решительно отказываешься от поместья?
– Наотрез. Я там просто заблужусь. Слушай, ты пока не умираешь, но, когда придет время, мисс Хеггис что‑нибудь получит?
– А как же? Квартира остается за ней. И деньгами ее не обижу.
– Ну, тогда волноваться не о чем. Перестань себя терзать. Да в самом деле, через недельку‑другую ты уже вернешься в Блискрэг и будешь доводить до ума эту проклятую катапульту.
– Обязательно.
– Я вижу, у тебя глаза слипаются. Поспи.
– Да. – Он перестал сопротивляться и закрыл глаза. – Посплю, – пробормотал он.
– Увидимся завтра. – Я поднялась со стула. Когда я выпустила его руку, она так и осталась лежать на одноразовой зеленой простыне.
– Завтра, – прошептал он.
– Поверить не могу! Ты все врешь. Настоящий, черт возьми, принц делает ей предложение, а она говорит «нет» и улетает ближайшим рейсом; потом дядюшка на смертном одре хочет завещать ей огромное поместье в Англии и замок размером с чертов Пентагон, но она и от этого нос воротит! Ты в своем уме?
– Тихо, тихо. От кого я это слышу – от женщины, которая якобы убеждена, что наши сестры должны всего добиваться сами. Кроме того, Фредди еще не на смертном одре.
– Пойми, унаследовать недвижимость для женщины не зазорно. Особенно от старика, стоящего одной ногой в могиле. Это же идеальный вариант! Если он в прошлом и ждал чего‑то взамен, то теперь стал слишком слаб, чтобы на что‑то претендовать! Даже если ты готова отбросить свои драгоценные принципы вместе с трусиками, в чем я сомневаюсь.
– Люс, клянусь Богом, разговор с тобой очищает мою душу.
– Да ты атеистка чертова, нет у тебя души. О чем ты говоришь?
– Когда мне начинает казаться, что я лживая, мелочная, мстительная, жадная, циничная эгоистка, – достаточно набрать твой номер, и через пару минут становится очевидно, что в сравнении с тобой я почти святая.
– Чушь собачья.
– Как ты не понимаешь, Люс? Именно благодаря тебе я обхожусь без психоаналитика. Мне нужно всего ничего: чтобы кто‑нибудь мне время от времени напоминал, что я не такая уж плохая. А ты с этим отлично справляешься! Я должна тебе спасибо сказать. По справедливости, мне бы следовало тебе приплачивать, но на это моей святости не хватает.
– Катрин, обратись к врачу. У тебя окончательно чердак съехал. Запишись на прием. Это серьезно.
– Это несерьезно, и я не больна.
– Очень даже больна! Да еще в отказ пошла! Не говоря уже обо всем остальном, ты отказываешься вступить во владение половиной штата Норд‑Йорк, или где там находится этот Блицкриг, и плюс к тому отказываешься – черт тебя дери – стать королевой целого государства!
– Успокойся. Давай это обсудим в другой раз.
– А сейчас что обсудим? Как к тебе явится архангел Гавриил и попросит стать Матерью Божьей во имя Второго Пришествия, а ты и ему откажешь?
– Ха‑ха. Нет, я собиралась обсудить совсем другое. Мне тут подвернулась одна возможность, а я не знаю, стоит ли ее использовать. Можно с тобой посоветоваться?
– А зачем? У тебя сейчас такое настроение – тебе скажут: вот лекарство от рака, вот решение мировых проблем, а ты все равно откажешься.
– В общем… слушай: мне дали возможность шантажировать одного человека.
– Шантажировать? В самом деле?
– В самом деле. Есть некая видеозапись: двое вступают в интимные отношения, не имея на то морального права, потому что это внебрачная связь.
– То есть человек женат?
– Замужем.
– Ага. Я ее знаю?
– Нет. Но достаточно мне дать «добро» – и ее муж получит эту запись.
– А ты получишь мужа?
– Возможно.
– Хо‑хо. Так это имеет отношение к твоему возлюбленному?
– Да. Похоже, при желании я смогу разрушить его брак. Конечно, еще не факт, что он после этого бросится в мои объятия, но все же…
– Ладно. Тебе интересно, как бы я поступила на твоем месте?
– Да.
– Тогда надо разобраться. Кто‑нибудь из этих прелюбодеев богаче тебя?
– Что? Нет.
– Значит, обычный шантаж не имеет смысла.
– Люс! Даже от тебя не ожидала…
– Должна же я проверить!
– Ладно. Извини. Продолжай.
– Так вот. У меня язык чешется сказать: ни в коем случае не используй этот фильм, просто держи его про запас. Я чувствую, что должна это сказать, потому что ты, спросив моего совета, всегда поступаешь наоборот; если я, применив психологический подход, порекомендую тебе делать то, что совершенно не в твоих интересах, ты просто из упрямства сделаешь именно то, что нужно.
– Тогда как на самом деле ты считаешь, что я должна дать «добро» – и пусть он узнает, что жена наставляет ему рога?
– Да, так и сделай. Если ты действительно хочешь заполучить этого парня и действительно не хочешь править этими… йети или как их там…– так и сделай. Дай этому фильму зеленую улицу.
– Но тогда меня сможет шантажировать тот человек, от которого я получила этот фильм.
– Хм‑м. Подожди, я придумала.
– Что?
– Решение.
– Неужели? И какое же?
– Такое. Не отказывайся. Говори всем «да». Соглашайся на все.
– Соглашаться на все?
– Только так. Прибери к рукам замок и половину штата Йорк; потом продашь – и купишь больницы и школы для бедняков этого, как там его…
– Тулана.
– Ага, Тулана. Королевой которого, как я считаю, ты непременно должна стать. Скажи принцу, что согласна выйти за него замуж, но это будет такой формальный брак, как в прежние времена у европейских монархов, потому что параллельно с этим ты пустишь в дело фильм и сделаешь все возможное, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте, заполучить своего парня и утащить его с собой в Тулан, где вы станете тайными любовниками.
– То есть я должна предложить принцу заключить брак, но не вступать в брачные отношения?
– Вот именно. Заключите морганатический брак, или как там это называется.
– По‑моему, морганатический брак – это что‑то другое.
– Правда? Черт, а я думала, это такой замечательный брак, когда много денег. В честь Дж. П. Моргана. Разве нет?
– Нет, не совсем. Но ты предлагаешь сделать так?
– Конечно. И если все получится, я вправе рассчитывать на какой‑нибудь титул или, по крайней мере, на диадему, но чтоб на ней было до хрена брильянтов. От особняка тоже не откажусь. Если хочешь, оставь мне Блицкриг: в нем разместится твое посольство в Англии.
– Хм. По‑моему, Сувиндер будет не в восторге от брака без супружеских отношений.
– А, Сувиндер, значит? Ну, тогда ладно, вступай с ним в эти отношения.
– Вступать?
– Ну да. Он что, какой‑нибудь монстр?
– Немного полноват.
– Немного – это сколько?
– Ну, лишних, может, шесть‑семь кило.
– А рост какой?
– Примерно с меня. Нет, чуть выше.
– Ну, это еще не ожирение. Изо рта пахнет?
– Вроде нет.
– А от него самого пахнет?
– Нет. Разве что духами. Ну, я хочу сказать… Ладно, это к делу не относится.
– Зубы ровные?
– Зубы хорошие. Зубы – это плюс. И танцует неплохо. Хорошо держится. Даже изящно. Да, можно сказать, изящно.
– Ну, это просто здорово.
– Только они у себя старомодные танцы танцуют, вальсы и всякую такую ерунду.
– Вальс еще может снова войти в моду. Так что пока это ни плюс, ни минус. Но может стать плюсом.
– Ладно. Что еще?
– Лысины нет?
– Ни‑ни. Пожалуй, волос даже слишком много; слегка пышноваты.
– Это не важно. Волосы на голове мужчины – это ведь не соль в еде: убавить их можно, а вот прибавить – никак.
– О, как мудро – прямо сердце щемит. Продолжай.
– Он мерзкий, отвратительный или, может, урод какой‑нибудь?
– Ничего подобного.
– А ты можешь себе представить себя с ним в постели? … Алло? Катрин? Алло?
– Представила.
– Ну и?..
– Так себе.
– А ты представила, как будешь изображать оргазм?
– Да. Наверно. Можно и так сказать.
– Но тебе не было совсем уж тошно?
– Тошно – нет. Я бы сказала, как‑то неприятно.
– Почему?
– Я никогда не ложусь в постель с тем, к кому меня не тянет.
– Правда?
– Чистая правда.
– Невероятно. Но, во всяком случае, в мыслях ты не увидела никакой гадости, верно?
– Верно. Но одно дело вообразить себя с ним в постели, и совсем другое – на это решиться, понимаешь?
– Так для этого и нужно воображение, глупая ты, это у нас как бы встроенный видик. Если изображение не совсем плохое, то в реальности, возможно, будет лучше.
– Так что мне, выйти за него замуж и спать с ним без любви, но оставить моего любимого в качестве любовника?
– Наконец‑то дошло.
– Тут могут возникнуть сложности. Не знаю, что из этого выйдет в государстве, где хорошую жену можно купить за трех яков.
– А ты будь осторожна. И потом, он же мужчина. Он тоже будет тебе изменять. Вот и получится взаимность.
– А дети?
– А что дети?
– Вдруг он захочет детей? Ему же нужно продолжать династию.
– Ну… может, ты бесплодна.
– Я не бесплодна.
– Проверяла?
– Проверяла.
– Ну, так принимай противозачаточные. А ему скажи, что это таблетки от головной боли. Он и не узнает.
– Довольно убедительно.
– И потом, когда у тебя уже будет прочная связь, точнее, две прочных связи, одна с королем‑принцем, а другая с возлюбленным, может, ты еще передумаешь. Может, ты поймешь, что все это время хотела иметь детей.
– Ты, похоже, задалась целью меня убедить.
– Хм. Этот принц; надо учитывать его цвет кожи. Он… м‑м‑м… смуглый? Я имею в виду, по сравнению с возлюбленным? Ты могла бы… возможно ли?..
– ...Нет, я не хочу, чтобы…
– … Да, ты права, лучше не надо.
– Определенно нет. Мне, чего доброго, отрубят голову или еще что‑нибудь.
– А они там за такие дела головы отрубают?
– Вообще‑то у них нет смертной казни. В этом отношении они более цивилизованы, чем Соединенные Штаты.
– Да ну? Скажи на милость. А сколько у них авианосцев?
– Ты знаешь, им не особо нужны авианосцы, Гималаи со всех сторон окружены сушей.
– А бомбардировщики? Крылатые ракеты? Ядерное оружие?
– Ты права, им не под силу тягаться со Штатами в вопросах исправительной системы.
– Ты отдаешь себе отчет, что в результате всего этого у тебя окажется три гражданских паспорта?
– Вот беда! Как же я не подумала!
– Ну, ты ведь…
– Подожди, Люс, до меня еще кто‑то дозванивается. О черт. У меня самые дурные предчувствия, Люс.
Мисс Хеггис сидела на парапете в дальнем конце кристально‑чистого отражающего водоема длиной в милю. Ее ноги свисали почти в воду, а волосы, обычно аккуратно собранные в пучок, седыми прядями падали на расстегнутый воротничок. Она не обернулась, когда я остановила старую «ланчию» у нее за спиной.
Подойдя к ней, я села рядом на каменные плиты, поджав ноги. Из густо‑серых туч, затянувших небо, сыпался мелкий дождик, который у нас в Шотландии называется моросью.
– Как это прискорбно, мисс Хеггис.
– Да, – вяло ответила она, не отрывая взгляда от водной поверхности. – Очень прискорбно.
Я неуверенно вытянула руку. Она еле заметно подалась ко мне. Напряжение ее не исчезло, она не стала всхлипывать, но прильнула ко мне, обняла и погладила, как бы утешая. Так мы и сидели. В Шотландии вместо «плакать» иногда говорят «причитаться», и мне только тогда открылась странная вещь: когда плачешь на проводах, тебе причитается встреча.
На полпути к дому я остановилась и взглянула на его громаду снизу вверх. Мисс Хеггис последовала моему примеру, как будто впервые заметила прихотливые каменные украшения. Потом она шмыгнула носом, застегнула воротничок и заколола волосы.
– Вы не знаете, что будет с Блискрэгом, миз Тэлман?
– Скорее всего, он отойдет Национальному фонду по охране памятников, но, думаю, только на том условии, что вам позволят остаться здесь.
Она кивнула. Я вытащила из кармана клочок бумаги:
– А вот и мое наследство.
Мисс Хеггис покосилась на записку.
– Дэвид Реннел? Он работал у нас садовником. Неплохой малый. Мистер Ферриндональд устроил его на работу в компанию.
– Да, совсем недавно, на завод неподалеку от Глазго. Извините, мисс X., если этот разговор некстати, но дядя Фредди явно считал, что это очень важно, так что я хотела бы срочно поговорить с мистером Реннелом. Вы не могли бы нас представить друг другу?
– Конечно, миз Тэлман.
От мисс X. мне требовалось не столько формальное представление, сколько безотлагательное удостоверение моей личности; дядя Ф. оставил Дэвиду Реннелу указания ответить на все мои вопросы, если я когда‑либо с ним свяжусь.
– Вы были там, внутри?
– Был, миз Тэлман. Там вроде бы уже нет никакой секретности. Люди входят и выходят, убирают помещение и все такое. – У него был мягкий йоркширский говорок.
– Называйте меня просто Катрин, а я вас – Дэвид, договорились?
– Договорились.
– Итак, Дэвид, что там происходит? Что бросилось в глаза?
– Просто большое пустующее помещение. Там стояли контейнеры с кислотой, но я поговорил с одним парнем – они пустые, их поставили туда на следующий день, когда все, что там было раньше, вывезли.
– А что там было раньше?
– Не знаю. Все, что было, исчезло в ночь на двадцатое. Кто‑то видел, как на следующее утро выносили множество рабочих столов. Думаю, частично они еще где‑нибудь на складе.
– Можешь подробно описать помещение?
– Метров этак десять на двадцать, потолок такой же высоты, как и везде на заводе, такая же проводка и так далее, ковровое покрытие на полу, повсюду кабели – где просто валяются, где из пола торчат.
– Какие именно кабели?
– Силовые. И много других, как для принтера, такого типа. Я, кстати, подобрал пару‑другую разъемов, переходников и прочего добра.
– Ага. Очень хорошо. Дэвид, ты не мог бы сделать мне одолжение?
– Конечно.
– …И отпроситься ненадолго с работы?
Мы с Дэвидом Реннелом условились встретиться на автостоянке перед баром «Картер», на самой границе между Англией и Шотландией. День выдался холодный и ветреный. С невысокого перевала, на котором стояла моя машина, открывался вид на север, на холмы, леса и поля шотландских долин. Это была мрачно‑величественная картина, которую то и дело изменяли облака, стремительно и беспорядочно проносившиеся по небу. Остановившись по пути, я купила в киоске‑фургоне вегетарианский бургер и жевала его, не выходя из машины. Как в шпионском детективе. Встреча на границе: ни дать ни взять, холодная война.
Поездка была мне в радость. Большую часть времени у меня был выключен телефон, и я просто ехала в «аурелии» по вересковым пустошам сельских дорог и предавалась своим мыслям.
Я много думала о дяде Фредди, о том, как он скрашивал мне жизнь и как мне будет не хватать его самого и нечастых приглашений к нему в Блискрэг. Наверно, отныне мне придется платить за вход, в вестибюле откроют сувенирный магазин, повсюду установят медные столбики, а к ним привяжут толстые пурпурные шнуры с медными крючками на концах, чтобы экскурсанты ходили по утвержденному маршруту и не отбивались от стада. Ну, ничего. Зато этот причудливый замок будет доступен многим. Так что, может, оно и к лучшему. Нечего брюзжать.
Дядя Фредди – особая часть моей жизни. Ушел еще один близкий мне человек. Сначала моя родная мать, потом, в прошлом году, миссис Тэлман (ее муж – официально мой приемный отец – умер десять лет назад, но его я видела один раз в жизни); и вот теперь – Фредди.
Интересно, остался ли в живых мой родной отец? Вряд ли. На самом деле мне было все равно, и, честно говоря, весть о его кончине я восприняла бы с облегчением. Неприятно в этом сознаваться. Но ведь это не значит, что я желала его смерти? Наверно, нет. Если бы у меня был выбор, если бы я каким‑то чудом могла его воскресить, я бы это сделала. Но встречаться с ним у меня не было никакого желания, мне противны фальшивые сантименты; более того, останься он в живых, это выглядело бы вопиющей несправедливостью, при том что тех, кого я любила – мамы, миссис Тэлман и дяди Фредди, – уже со мною нет.
Что он сделал хорошего в этой жизни? Зачал меня в пьяном безобразии. Избивал маму, сел в тюрьму за кражу, а выйдя на свободу, продолжал пьянствовать; явился на мамины похороны, где оскорблял меня и миссис Тэлман. Хорошо еще, что у него хватило совести не оспаривать мое удочерение. Или от него откупились, что более вероятно. Так что, если он и знал, что я, по его меркам, стала неприлично богата, он никогда не посмел бы требовать у меня денег.
Мне подумалось, что надо бы навести справки, узнать, жив он еще или нет. Когда будет время.
Я поехала дальше; погода менялась, посылая то дождь, то солнце, то мелкий снег, то слякоть. Старые дороги, которые проходили через вересковые пустоши, оказывались то заброшенными и серыми, то, в следующий момент, солнечно‑яркими и свежими от лилового вереска. Сделав остановку в Хексэме, чтобы заправить «аурелию» самым качественным бензином, я получила напоминание о том, как показательна поездка на дорогой машине: если парни на заправках глазеют на нее больше, чем на тебя, значит, ты стареешь. На сей раз восторги разделились поровну. Я продолжила путь к северу.
Дэвид Реннел приехал на синем «мондео». Я купила ему бургер и газированную воду, и мы уселись в мою прогретую «аурелию»: со стороны нас можно было принять за парочку прелюбодеев, устроившую тайное свидание перед окончательным разрывом. По крыше стучал дождь.
Дэвид Реннел оказался высоким, жилистым парнем с короткими каштановыми волосами. Умница – принес пару цветных фотографий рабочих столов, которые вынесли из загадочного, некогда «совершенно секретного» помещения в сердце завода «Сайлекс». Столы были необычные. Слишком много полок. А на плоских поверхностях слишком много отверстий для кабелей. Еще он захватил несколько разъемов и розеток, которые там валялись.
– Вот это похоже на телефонную розетку, но не совсем, – сказал он.
– Так‑так. Больше ничего не вспомнилось? Я просила заранее припомнить все, что ему известно, – как в полицейских телесериалах: «даже если это, по‑вашему, несущественно…»
– Я поговорил с парнем, который видел один из грузовиков, увозивших оборудование.
– Он заметил название агентства грузоперевозок?
– Названия на кузовах не было. На них вообще ничего не было написано, но, по его мнению, похоже на транспорт фирмы «пайкфрит», хотя точно объяснить он затрудняется. А сам я, к сожалению, в этом мало что смыслю.
«Пайкфрит» – это наша дочерняя фирма, одна из немногочисленных европейских компаний, специализирующихся на перевозке прецизионной аппаратуры и чувствительных приборов. При ближайшем рассмотрении видно, что их грузовики немного отличаются от обычных. А именно воздушными амортизаторами. Я просто кивнула.
– Кстати, ребята из Эссекса куда‑то исчезли. И там, по‑моему, все были этому рады. – (Он растягивал гласные: «ра‑ады» – и это звучало очень трогательно.)
– Что за ребята из Эссекса?
– Ну, так их на «Сайлексе» прозвали. Они в основном работали в том помещении, ни с кем не общались. Но были малость нагловаты – так все говорят. В пятницу устроили большую пьянку, а в понедельник уже не объявились. И все перевезли.
Я растерялась:
– Они и вправду были из Эссекса?
– Вроде как с юга. Насчет Эссекса точно не скажу.
– Фредди говорил, на заводе видели Адриана Пуденхаута. Это так?
– Да, на той неделе.
У меня сами собой сощурились глаза:
– А ты абсолютно уверен, что это был он? Дэвид Реннел кивнул.
– Абсолютно. Мы с ним пару раз встречались и до этого – он помогал завести машины мистера Ферриндональда и заряжал ружья, когда тот охотился.
– А он тебя заметил?
– Нет. Но это был он, совершенно точно. Как тут не свихнуться…
Мы разъехались в разные стороны. Я возвращалась в Блискрэг другим путем, но по‑прежнему придерживалась живописных деревенских дорог, даже когда солнце закатилось и настала ночь. Передо мной лежало еще много миль, и мне еще многое надо было осмыслить.
Сидеть за рулем «данчии» – это нечто.
Похороны дяди Фредди должны были состояться через три дня. У меня оставалось предостаточно времени, чтобы съездить в Лондон.

Глава 11

Сазрин‑Хаус, что на Уайтхолл в Лондоне – единственное здание на этом отрезке набережной, которое еще не заняли правительственные организации. Оно взирает через Темзу на железобетонное варварство шестидесятых, комплекс Национального театра, как древний, седой стрелок – на ковбоя‑выскочку. Его некрасивость по‑своему живописна и примечательна какой‑то гнетущей мрачностью.
Темно‑коричневая призма главного здания немного скошена вовнутрь и отделена от Темзы остекленным блоком в несколько этажей, крыша которого со стороны набережной тянется вверх к главному корпусу. Из‑под самой верхушки главного здания пристально глядят громадные декоративные окна. Всякий раз, видя это строение издалека, я пыталась понять, что же оно напоминает; потом до меня дошло – оно похоже на гигантский кассовый аппарат, какие были в ходу много лет назад.
Одну часть здания занимают офисы, другую – стандартные квартиры. Здесь‑то и работал Адриан Джордж. Наутро после кончины дяди Фредди я села на лондонский поезд, предварительно позвонив А. Д. и договорившись вместе пообедать.
– Я очень расстроился, когда услышал насчет старины Фредди Ферриндональда.
– Да, жалко его, правда?
– У вас есть какие‑то конкретные планы?
– Мне нравится итальянская кухня.
– Я не то имел в виду: вы хотите поговорить о чем‑то конкретном?
– В общем‑то, нет, – соврала я.
Мы встретились в Ковент‑Гардене, в довольно приличном французском ресторане, по выбору Адриана Джорджа. Он не стремился к итальянским блюдам. К спиртному он тоже не стремился, якобы потому, что у него еще было много работы. А. Д. был невысок, но элегантен, темноволос и хорош собой. Я помнила времена, когда его брови сходились на переносице, но ему, наверно, слишком часто не везло с девушками, которых матери предостерегали против мужчин с заросшими лбами; теперь он, по всей видимости, выбривал дорожку между бровями. Разговор ни к чему не обязывал: в основном мы сплетничали о сотрудниках компании. Он был из числа тех, с кем я предпочитала общаться по электронной почте, а вот с Люс – по телефону.
Лишь в самом конце обеда я упомянула о том, что он, по слухам, месяц назад встретил в Лондоне Колина Уокера, начальника службы охраны Хейзлтона. Эту тему он постарался замять и, посмеявшись, сказал, что обознался. Он настоял на том, чтобы оплатить счет.
Я сказала, что вернусь в Сазрин‑Хаус вместе с ним. На улице было прохладно, ветрено и сухо, и я предложила прогуляться по Стрэнду или по набережной, но ему захотелось взять такси. Он болтал о пустяках. А я уже знала все, что нужно.
Миновав пост охраны в холле, мы направились в разные стороны: он – наверх, где были офисы руководства, я – вниз, повидаться со старым приятелем.
– Это – разъем «Белл‑К».
Алан Флеминг, как всегда, выглядел далеко не лучшим образом. Вот уже два десятка лет, после неудачного падения с дерева, он был прикован к инвалидному креслу, и, хотя его очень милая и любящая жена Моника тщательно следила за его костюмом, через несколько минут, проведенных на рабочем месте, он приобретал такой вид, будто месяц спал в одежде. Иной раз такой эффект достигался уже на пути от гаража, где он парковал свою машину, до мастерской.
В Сазрин‑Хаус Алан был спецом по компьютерам. Его кабинет – где‑то в самом низу главного здания, гораздо ниже уровня Темзы, даже во время отлива – напоминал музей компьютерных технологий. Здесь громоздилось бесчисленное множество компьютерных комплектующих, от древних до самых современных, заполонивших кабинет от пола до высокого потолка. В основном древних (у компьютерщиков слово «древний», равно как и «допотопный», применимо к любой сущности нашего с Аланом возраста). Мы с Аланом знали друг друга с той поры, когда, придя со студенческой скамьи, только‑только начали работать и службе безопасности компании, где я и вкалывала, пока не одумалась и не стала специализироваться в области высоких технологий.
Алан отвечал за информационную и компьютерную безопасность – как здесь, в «Сазрине», так и в других лондонских офисах компании, а в конечном счете – вместе с группой столь же классных спецов из Штатов – повсюду, где у «Бизнеса» стояли модемы и компьютеры. Он был нашим щитом от хакеров: если он не мог взломать систему, то и другим это, скорее всего, оказывалось не под силу. Я показала ему розетки и все остальное, что Дэвид Реннел привез из «Сайлекса».
– А что такое разъем «Белл‑К»? – спросила я, глядя на его джемпер и пытаясь понять, как можно умудриться застегнуть столько пуговиц не на те петли. Ручаюсь, дома его одели аккуратно.
– Это специальный разъем для подключения к телефонной линии, – ответил он, рассеянно теребя прядь своих кудрявых каштановых волос и закручивая ее так, что она встала у него на голове свиным хвостиком. – Может быть, SDSL; очень высокая пропускная способность, особенно для того времени. Лучше, чем ISDN. Как ты, наверное, догадалась, производство американской компании «Белл Лэбораториз». Но это все еще технология витой пары; следующим шагом стало оптоволокно.
– «Для того времени» – это для какого?
– Лет этак несколько тому назад.
– Такую штуку можно найти на заводе, который делает чипы?
– Хм. – Алан повертел маленький разъем в руках, потом снял свои старомодные очки в толстой оправе и, подняв их к свету, по очереди подул на каждую линзу, при этом безостановочно моргая. – В общем‑то, нет. Я бы сказал, что обычную телефонную связь они не поддерживают, а стандартные параллельный, серийный и SCSI порты все равно распределяют большую часть неспециальных приложений.
– Я думала, это и есть специальное устройство.
– Да, как я и сказал. Только это для специальных телефонных приложений.
– Каких,например?
Алан криво нацепил очки на нос. Он качнулся назад в своем кресле и задумался.
– На самом деле такую штуку скорее, можно увидеть где‑нибудь на бирже. Там используют SDSL с высокой пропускной способностью. Насколько я понимаю.
Поерзав на сиденье из черных трубок, я откинулась на раскуроченную спинку стула. У меня в голове зрела догадка. Я вытащила из кармана цветную фотографию рабочего стола.
Алан наклонился вперед и внимательно на нее посмотрел.
– Это стол, – с готовностью пояснил он. Я повернула фотографию к себе.
– Жалко, нету под рукой «Путеводителя по столам». Но если ты такой умный…
Он взял у меня из рук фотографию и изучил.
– Да. Много отверстий для проводов. И вот этот верхний уровень, полка над столом. Действительно похоже на стол, какой бывает у брокеров с фьючерсной биржи или у кого‑то такого, верно?
– Да. Очень похоже, правда?
– Кейт, я сейчас на совещании. Какого лешего ты мне названиваешь?
– Я у твоего дантиста, Майк. У мистера Адатаи возникли вполне оправданные сомнения. Мне нужно, чтобы ты разрешил ему показать мне твою медицинскую карту.
– Что? Ты ради этого воспользовалась своим служебным положением?
– Слушай, я не виновата; мне казалось, ты должен быть здесь, в Лондоне. Я не знала, что ты летишь во Франкфурт.
– Да, на встречу с очень важным… ну, ладно. В чем проблема? Быстро, Кейт, пожалуйста, я должен туда вернуться.
– Мне нужно посмотреть твою медицинскую карту, Майкл, это очень важно. Я сейчас передам трубку мистеру Адатаи. Пожалуйста, уполномочь его показать ее мне, а потом можешь возвращаться на встречу.
– Хорошо, хорошо, давай его сюда.
Обычно у человека во рту тридцать два зуба. У Майка Дэниелса, видимо, были хорошие, сознательные родители, приучившие его тщательно чистить зубы после еды и перед сном, поэтому у него был полный набор зубов – всего только пара пломб в нижних малых коренных – до той поры, когда месяц назад в лондонском клубе ему, подсыпав снотворного, удалили половину зубов, после чего он оказался в собственной постели в своей квартире в Челси.
Я сидела в теплой и роскошной приемной мистера Адатаи со стопкой последних номеров «Вог» (ну, это же Челси), «Нэшнл Джиогрэфик» (конечно же) и «Кантри Лайф» (вспомнив вдовствующую королеву на необъятном ложе в старом дворце, я, несмотря на уютное тепло, вздрогнула).
Я посмотрела на диаграмму зубов Майка Дэниелса. Выписала, какие зубы удалены, а какие оставлены. Потом закрыла карту и, разглядывая пальму в горшке на другом конце комнаты, кое‑что подсчитала в уме.
В основании десять, значит, десятизначная цифра. Две целых одна десятая миллиарда и кое‑какая мелочь. Даже не надо на пальцах считать.
У меня пересохло во рту.
С самого начала я собиралась переночевать в Лондоне и побросала все самое необходимое в дорожную сумку, но в конце концов, выйдя от Адатаи – точнее, ожидая такси, – я решила ехать обратно в Йоркшир. Позвонила мисс X., предупредила, что переночую в Блискрэге.
Мы с моим лэптопом пообедали в поезде, просматривая огромное количество скачанных файлов о сделке, касающейся острова Педжантан, и аэрокосмической корпорации «Симани». Это была та самая сделка, для подписания которой Майк Дэниелс должен был лететь в Токио, когда его зубы подверглись вандализму – вследствие чего он и позвонил мне той ночью в Глазго.
Педжантан – покрытый птичьим пометом утес в центре южной части Южно‑Китайского моря, между Борнео и Суматрой. В нем, мягко говоря, нет ничего примечательного, кроме одного: он лежит почти на линии экватора. Если бы его передвинуть на три километра к югу, нулевая широта проходила бы прямо по нему. От Сингапура до него всего час лету, он как раз такого размера, какой нужен для наших целей – точнее, для целей аэрокосмической корпорации «Симани», поскольку мы‑то лишь инвесторы – и, кроме того, он необитаем. План заключался в том, чтобы построить там космодром.
Должна признаться, для меня все это слишком абстрактно, хотя я, конечно, понимаю, о чем говорю, и соприкасаюсь с этим по работе – но космическое пространство, и все, что с ним связано, жутко масштабно, и это пугает. Космическое пространство уже стало весьма выгодным капиталовложением, а в ближайшем будущем станет еще выгоднее. США – через НАСА, Европа – через ЕКА, русские, китайцы, японцы и разные другие менее серьезные участники готовы на все, лишь бы отхватить как можно больший сегмент ракетного рынка, а частные предприниматели твердо намерены от них не отставать.
Я видела подробные описания примерно дюжины разных способов попасть в космос – даже если оставить в стороне экзотическую научно‑фантастическую чепуху типа исполинских подъемников, пушек на рельсах и гигантских лазеров, или идею делать корабли с несущими винтами, как у вертолетов, но чтобы в конце каждой лопасти была ракета, или – в общем, не важно; суть не в том, что какой‑нибудь из этих планов, если повезет, может сработать, а в том, что могут сработать они все.
Но независимо от того, как и что запускается на орбиту, лучше всего это делать с экватора или с максимально приближенной к нему территории (поэтому космодром НАСА находится на юге Флориды, а Советскому Союзу пришлось довольствоваться прелестями Казахстана). Вращение Земли дает энергетический толчок, который помогает забросить ракету‑носитель в атмосферу, а это значит, что можно поместить на ракету дополнительный груз или заправить ее меньшим количеством топлива, чем при запуске с космодрома, находящегося ближе к тому или иному полюсу.
Некий концерн, занимающийся пусками, – рада сообщить, что у нас есть в нем долевое участие, – выводит спутники в космос, используя это преимущество, из экваториальных океанов: одно судно выступает в роли центра управления полетом, другое – стартового стола. Когда я в предпоследний раз была в Шотландии, мне удалось облазить одно такое судно – пусковую платформу, пока оно хранилась в гринокском сухом доке на Клайде. Технический рай. Это настоящие корабли, построенные для совершенно практических, неромантичных, несентиментальных и корыстных целей, но сам по себе факт их существования так восхитительно фантастичен, что у меня был сильный соблазн порекомендовать «Бизнесу» вложить деньги в этот проект исключительно ради его безумной красоты. К счастью, и сама по себе деловая схема обещала быть выгодной.
Но мало ли что. На корабли можно грузить оборудование только определенного размера: Так что на всякий случай мы еще стали главным инвестором проекта авиационно‑космической корпорации «Симани»; если все пойдет по плану, к 2004 году с острова Педжантан будут с ревом подниматься в космос новейшие ракеты‑носители с ценными спутниками на борту.
Тут речь шла о тяжелом машиностроении, новейших разработках и серьезных научных исследованиях. Бюджет был колоссален. Такими же обещали быть и прибыли, если бы мы все получили то, что нам причиталось, но дело в том, что чем масштабнее проект и чем больше бюджет, там легче найти в них лазейку.
Как, например, вот такой пустячок: станция слежения за космическими полетами, размещенная в Фенуа‑Уа.
Почему, собственно, в Фенуа‑Уа? Я посмотрела на карту Тихого океана. Ведь есть же
Науру, или Кирибати, или Галапагос, черт возьми?
Где‑то в районе Грэнтэма, выпив еще кофе, я с помощью мобильника и встроенного в лэптоп модема еще раз пошарила по Интернету. В конце концов, пока поезд мчался сквозь ночь, набрав скорость после Донкастера, среди совершенно никчемного пиара (что лишний раз подтверждает одно: нужные сведения могут быть где угодно), я нашла маленький видеоклип того, как Кирита Синидзаги, генеральный директор аэрокосмической корпорации «Симани», посетивший Фенуа‑Уа в том же году, но немного раньше, осматривает место для новой станции слежения за космическими полетами.
«Следующая остановка – Йорк», – объявили в громкоговоритель, пока я мысленно кочевала между Лондоном, Токио, Фенуа‑Уа и островом Педжантан.
Я отключила телефон от компьютера. Тут же раздался звонок. На дисплее высветился номер Хейзлтона. Я взяла трубку где‑то после третьего гудка.
– Алло?
– Катрин?
– Слушаю, мистер Хейзлтон.
– Катрин, я так расстроился, когда узнал насчет Фредди.
– Спасибо. Вы сможете приехать на похороны, мистер Хейзлтон?
– К сожалению, нет. Катрин, ты сейчас в состоянии трезво думать? Или слишком убита горем? Если сейчас неподходящий момент для разговора, дело терпит.
– Думаю, я не вполне утратила способность логически мыслить, мистер Хейзлтон. О чем вы хотели поговорить?
– Мне было бы интересно узнать, как, по твоим ощущениям, прошла поездка в Тулан. Я собирался спросить раньше, но нас, конечно, выбило из колеи сообщение, что Фредди в больнице. Так что мы так и не договорили.
– Действительно, не договорили. Припоминаю: в тот момент я собиралась вас спросить, не вы ли приложили руку к тому, что принц сделал мне предложение.
– Что я слышу? Не понимаю, Катрин. Зачем мне вмешиваться в чью‑то личную жизнь?
– Все в порядке, мистер Хейзлтон. У меня было время об этом подумать. Так что вопрос снят.
– Понятно. Признаюсь, я думал, что ослышался, когда ты сказала мне об этом в прошлый раз. Однако с тех пор я разговаривал с Сувиндером: он был и по‑прежнему остается очень серьезно настроен. Как я понимаю, ты ему отказала. Это очень печально. Конечно, это твое личное дело, человек поступает так, как считает должным, но принц, кажется, очень удручен.
– Он лучше, чем я думала, мистер Хейзлтон. Мне он симпатичен. Но я его не люблю.
– Ах вот оно что. Нетрудно представить, что такой поворот событий значительно осложнил ситуацию. Ты все еще раздумывать о предложении, которое тебе высказали Жебет и Томми?
– Да.
– Вот и хорошо. Кто бы ни занял эту должность в Тулане, он будет наделен значительной властью. Хоть ты и отказалась стать королевой Тулана, Катрин, но все еще можешь стать чем‑то вроде президента. Как тебе нравится такой вариант? У тебя есть какие‑нибудь соображения? Или теперь тебе было бы неприятно там работать из‑за Сувиндера?
– О да, соображения у меня есть, мистер Хейзлтон.
– Говоришь загадками, Катрин. Рядом кто‑то есть? Неудобно разговаривать?
– Рядом никого нет. Разговаривать удобно. Я все еще очень серьезно раздумываю, принимать или не принимать этот пост в Тулане.
– Но к решению еще не пришла.
– Пока нет.
– А нельзя ли хотя бы оценить шансы того, что ты согласишься? То есть к чему ты больше склоняешься?
– У меня есть очень серьезные причины для того, чтобы уехать, и очень серьезные причины для того, чтобы остаться здесь. Все это достаточно сложно, поэтому нет – к сожалению, я не могу оценить шансы. Но когда решение будет принято, на попятный я не пойду.
– А как по‑твоему, Катрин, когда это произойдет?
– Думаю, все разрешится уже через несколько дней.
– Ну, значит, нам просто надо немного подождать, да, Катрин?
– Да. Извините.
– Ну разумеется; и есть еще один вопрос, помнишь? Не хочу быть назойливым еще и в этом, но прошло уже несколько недель…
– Речь идет о видеофильме?
– Да. Мне было бы интересно узнать, принято решение по этому вопросу или нет?
– Да. Принято.
Стивен. Надо поговорить. Свяжись со мной, когда сможешь. Голосом или так.
Дядю Фредди хоронили по обычаю викингов. Его гроб поставили в старую моторную лодку с двумя рядами кресел и скошенной книзу кормой. Моторку напичкали всяким легковоспламеняющимся хламом и поставили на якорь в центре озера, где мы рыбачили считанные недели тому назад. И все мы – а народа собралось довольно много, при том что близких родственников у Фредди не было – смотрели на нее с берега.
Один парень, с которым Фредди сиживал в деревенском баре, умел стрелять из лука. У него был усовершенствованный, современный лук, сложнее любого ружья, с противовесами, прикрепленными, на непросвещенный взгляд, как попало, и еще какими‑то прибамбасами. Он обмотал наконечник стрелы пропитанной бензином ветошью и натянул тетиву; другой приятель дяди Фредди чиркнул спичкой – и стрела полетела в лодку. Со звуком, который я никогда не забуду, она дугой прорезала чистый, холодный воздух. Собутыльник дяди Фредди был, видимо, метким стрелком или уже проделывал такое раньше – хватило одного выстрела. Стрела эффектно ударилась в деревянную обшивку, пламя распространилось очень быстро, и вскоре лодка уже полыхала от носа до кормы.
Я смотрела, как горит лодка, и думала, что ведь есть, наверное, у британцев традиционные и чрезвычайно разумные правила и постановления, касающиеся захоронения тел, и сейчас мы их нарушаем. Ну и пошли они, если шуток не понимают. Фредди: человек, который пошутил на своих похоронах.
Дядя Ф. оставил мне маленький пейзаж, который когда‑то мне очень понравился. Не шедевр известного художника, стоящий огромных денег, а просто красивая картина на память от Фредди. Что можно подарить девушке, у которой все есть? Конечно, внимание и заботу. Так что, не завещав мне весь огромный дом и поместье Блискрэг, Фредди поступил ничуть не хуже: оставил мне нечто такое, что можно положить в сумку и унести с собой.
По воле дяди Фредди, на похоронах не было «шаманов» – профессиональных распорядителей из «Бизнеса». Думаю, мисс Хеггис была за это благодарна, хотя с присутствием Мейв Уоткинс ей все‑таки пришлось смириться. Тем не менее они‑были вполне вежливы друг с другом: в гостиной мисс X. подала миссис У. чай – с любезностью, на градус теплее ледяной, а мисс У. изобразила легкое смущение и умеренную благодарность.
От корпорации присутствовала мадам Чассо, представлявшая, как и Хейзлтон, Первый уровень; три недели назад она тоже была на тусовке в Блискрэге. Я попросила ее о разговоре наедине. Мы прошли во внушительных размеров библиотеку; невысокая и элегантная, она изящно села в кресло, аккуратно расправив черную юбку под костлявыми бедрами.
– Что вас беспокоит, Катрин? – Она огляделась, потом достала из сумочки маленькую коробочку вроде пудреницы. – Как по‑вашему, здесь можно курить?
– Не знаю.
– Не возражаете, если я закурю? – У нее был странный акцент, нечто среднее между немецким и французским.
– Нет, ничуть.
Она предложила сигарету и мне, но я отказалась. Только после этого она закурила. Коробочка оказалась закрывающейся пепельницей; мадам Чассо поставила ее рядом с собой на столик.
– Как я понимаю, вы, вероятно, скоро переедете в Тулан, – сказала она, держа сигарету над пепельницей и постукивая по ней ногтем, хотя пепла еще не было.
Я наблюдала за ней, пытаясь определить, что можно говорить, а что – нет, и вспоминая, что мне известно о мадам Чассо. Насколько у них тесные отношения с Хейзлтоном? Тот факт, что у нее был роман с Адрианом Пуденхаутом, сам по себе ничего не значил. Если тут и были какие‑то моменты, кроме личных, то не исключено, что Пуденхаута подослал Хейзлтон, чтобы за ней присматривать. Хотя, конечно, могло быть и по‑другому.
– Вероятно, да.
Сквозь ее маленькие очки было видно, как она моргнула.
– До меня дошли слухи, что принц Сувиндер сделал вам предложение. – Она улыбнулась. – Это очень любопытно.
– Да, действительно любопытно! В какой‑то момент я даже заподозрила, что это подстроено.
– Подстроено? То есть как?
– То есть кто‑то из руководителей высшего уровня, один или не один, решил, что договор с принцем – юридический или какой‑либо иной – недостаточная гарантия того, что Тулан перейдет в наше распоряжение, и лучше всего закрепить нашу дружбу с этой страной, сосватав кого‑нибудь из руководства местному правителю.
– Понимаю. Но ведь правитель мог отказаться, правда?
– Скорее всего, нет. Заинтересованные лица к тому времени уже знали, что принц… мной увлечен. Меня проверяли: сначала мистер Дессу, потом мистер Чолонгаи. Тогда я неверно это истолковала – решила, что они выясняют, насколько я подхожу для должности представителя корпорации в Тулане, так как именно под этим предлогом меня туда и направили. Я подумала, они хотят знать, достаточно ли я верна, если не компании, то идее собственного обогащения и, вероятно, вообще политике невмешательства. На самом же деле их как раз и беспокоило то, что я слишком всему этому верна.
– Разве это может быть предметом для беспокойства? – Она моргнула.
– Думаю, может – в том случае, если автор этой идеи рассчитывает, что посланница найдет в нищей, неразвитой стране что‑то такое, чего ей не хватает в ее благополучной жизни в одном из самых богатых районов самого богатого штата самой богатой страны в мире.
– Мне говорили, что Тулан – очаровательный уголок, – заявила мадам Чассо, вынуждая пепел оторваться от сигареты. – Я там никогда не бывала. – Она посмотрела на меня поверх очков. – Как думаете, стоит съездить?
– В качестве частного лица или по работе?
– По‑моему, насладиться очарованием местности можно только в качестве частного лица, разве не так? – удивилась она.
– Разумеется. Мадам Чассо, позволительно ли будет спросить: то, о чем я говорю, для вас новость или вы уже в курсе дела?
– Но, Катрин, если то, что вы заподозрили, решалось на моем уровне, вы предлагаете мне сейчас раскрыть то, что говорилось на совете директоров. Вы же понимаете, что это невозможно. – Она улыбнулась и дотронулась рукой до своих туго стянутых волос. – Впрочем, иногда члены совета директоров обсуждают подобные темы и в менее официальной обстановке. Кое‑что могу рассказать. Там упоминалось, что вы именно тот человек, который мог бы стать нашим представителем в Тулане; отмечалось, что глубокие чувства принца будут полезны для дела. Не думаю, чтобы кто‑нибудь из нас рассчитывал, что принц сделает вам официальное предложение. Что касается меня, не обижайтесь, но я думала, что он предпочтет – или будет вынужден – жениться на титулованной особе.
– Я и сама так думала. Но, видимо, нет.
– Хм. Это тоже любопытно. – Она задумалась. – Вы уже приняли решение, Катрин?
– Принцу я отказала.
– Да? Мне говорили, что вы еще в сомнениях. Что ж, очень жаль, а может, это и к лучшему. Но хотя бы от назначения в Тулан не откажетесь?
– Подумаю.
– Хорошо. Надеюсь, вы отказали принцу не потому, что решили, будто вами кто‑то манипулирует?
– Нет. Просто потому, что я его не люблю. Она задумалась.
– Хорошо, когда можно выходить замуж по любви, правда?
Дальше притуплять ее бдительность не имело смысла.
– Мадам Чассо, вы что‑нибудь знаете насчет «Сайлекса»?
– Нет, – нахмурилась она. – А что там такое?
– Точно не знаю. Думала, вы мне расскажете.
– Мне ничего не известно.
– Тогда, наверное, придется спросить мистера Хейзлтона.
– А, мистера Хейзлтона. Думаете, он знает?
– Полагаю, знает. «Сайлекс» – это завод по производству чипов в Шотландии. Там, кажется, что‑то не так. Я попыталась выяснить, что именно. По‑моему, Адриан Пуденхаут тоже пытался это выяснить. Я подумала, вдруг он вам что‑нибудь рассказывал.
– С какой стати, Катрин? – Это на нее подействовало. Она зарделась. Я решила, что мадам Чассо либо исключительно умело играет свою роль, либо до сих пор говорила правду.
– До меня тоже иногда доходят слухи, мадам Чассо. – Я слегка улыбнулась, изображая неловкость, и опустила глаза. – Извините, если вам это неприятно.
– Мы с Адрианом близки, Катрин. Но мы не говорим о делах… как бы сказать… без особой причины.
– Понимаю. – Я надеялась, что мой вид излучает дружелюбие. – Мне хотелось обсудить это с Адрианом лично. Но, пожалуйста, ничего ему не говорите. Я буду действовать через мистера Хейзлтона.
Потом мы еще немного побеседовали. Мадам Чассо курила сигарету за сигаретой.
– Тэлман?
– Мистер Дессу, здравствуйте.
– Как у вас дела, Тэлман? Чем обязан? Какого дьявола засекречивать звонок? И почему вы не говорите мне «Джеб», как я просил?
– У меня все хорошо, Джеб, а у вас?
– Я вне себя от злости.
– Как неприятно. Что‑то случилось?
– Проклятые федералы, холера им в бок, изъяли мои «скады», вот что случилось!
– О боже. Вы имеете в виду ракеты «скад»?
– Ну конечно, что же еще? Думал, я их так запрятал, что ни одна собака не найдет. Этих засранцев кто‑то навел. Утечка, Тэлман, на высшем уровне. Но вы вне подозрений. Вам‑то я вроде не говорил, куда их спрятал?
– Не помню такого. И где же они были?
– В силосных ямах. Моя идея. Ну, понимаете, силос, вооруженные силы. Ловко, а? Я думал, если они и будут что‑нибудь вынюхивать, то уж в силосные ямы точно не сунутся.
А разве такой ход не использовали в сериале «Человек ПАПы»?
– Чего?
– По‑моему, в одной из серий «Человека ПАПы» есть эпизод, как злодеи прячут ракеты в силосных ямах. Но это, конечно, старо.
– Дьявольщина! Идея, стало быть, носилась в воздухе? Ах ты, черт, неудивительно, что они доперли. Никогда сериалы не смотрел. Это мне урок – впредь надо отслеживать эту чушь. А вот фэбээровцы наверняка видели ту серию. Может, в наших рядах и нет предателя, Тэлман.
– Может, и нет.
– Итак, Тэлман, что нового?
– Фредди Ферриндональд, Джеб.
– А, да. Очень грустно. Вы там, на похоронах?
– Да, они только что закончились.
– Так вот, Тэлман. Насчет Тулана. Хейзлтон говорит, вы послали принца куда подальше. Это правда?
– Нет, Джеб. Я просто отказалась выйти за него замуж.
– Тэлман, для мужика это одно и то же. Бедняга Сувиндер небось ходит как оплеванный?
– Надеюсь, нет. Как мне показалось при расставании, у нас сохранились добрые отношения.
– Тэлман, любой мужик, у которого есть хоть на грош мозгов, долго все обдумывает так и этак, прежде чем сделать предложение, и – если, конечно, он свою подругу не обрюхатил – всю дорогу мандражирует: вдруг она откажет. А этот малый вдобавок ко всему еще и принц: ему приходится думать не только о своем будущем, но и о будущем всей этой чертовой страны. И плюс к тому, его приближенные – а вместе с ними и он сам – как пить дать считают, что он пошел на огромные уступки и принес немалую жертву уже тем, что помыслил вступить в такой брак: вы же не принцесса, не придворная дама, ничего такого. Так, какая‑то там руководительница Третьего уровня. Может, вы живете получше иной принцессы, но для них‑то важно другое. Им важно продолжение династии. По мне, это чушь собачья, но от нее никуда не денешься, и даже если мы вас повысим до Второго уровня, для них вы навсегда останетесь девчонкой, которую подобрали в шотландской деревне, на пустыре.
– Пустошь. У нас в Шотландии это называется пустошью, Джеб. Но суть мне ясна. И все же хочу верить, я проявила деликатность и мы с ним останемся друзьями.
– Честно сказать, Тэлман, такого не бывает.
– По‑вашему, это невозможно?
– Очень сомневаюсь, что это возможно. Его мужскому самолюбию нанесен удар. И еще: если вы будете маячить поблизости, а его всетаки заарканят – согласитесь, этого не миновать, – ни одна уважающая себя жена не подпустит к нему таких «друзей» на пушечный выстрел.
– Ну, еще не факт, что я буду маячить поблизости. Я все еще не решила, принимать пост в Тулане или нет.
– Мне так и говорили. Только не тяните, ладно? Кто его знает, сколько нам отпущено. Ну вот. Что теперь собираетесь делать?
– Собираюсь спросить, известно ли вам, что будет с Фенуа‑Уа, когда мы заключим сделку с Туланом.
– Фу ты, Тэлман, надо бы поосторожнее! Звонок‑то, конечно, засекречен, или как там это называется, но…
– Что будет с островом, Джеб?
– Как это «что будет»? Да ничего будет. Будет драчка за талоны на еду, потом эти ленивые и никчемные болваны станут доить Штаты, французов и англичан, пока не начнется заваруха, мы смотаемся оттуда ко всем чертям, а они опять погрязнут в блуде и пьянстве. А с чего вдруг такой интерес? Господи, Тэлман, вы что, увидели пару шерпов с пухленькими детками и пустили слезу? Вас весь прочат послом в Тулан, а не в ООН, мать твою. Черт, Тэлман, само сорвалось! Ну какого беса на вас нашло?
– Джеб? Мистер Дессу?
– Что еще?
– Подозреваю, что мы подвергаемся куф‑фаблированию.
Наконец‑то настала тишина. Сквозь неровный ритм помех, создаваемых автоматическим шифровальным устройством, слышалось только сопение Дессу. Сначала я даже не была уверена, вспомнил ли он, что Куффабль – фамилия одного француза, который лет сто тому назад лишил «Бизнес» того, что фирма считала своим по праву. Потом до него дошло. Он откашлялся.
– Тэлман, вы серьезно?
– Боюсь, что да.
– Понятно. Насколько это существенно?
– На вашем уровне, Джеб. После очередной паузы:
– Черт подери, неужели на моем уровне?
– Сначала я подумала, что вы тоже в этом замешаны, но теперь понимаю, что ошибалась.
– М‑хм.
– Но у меня еще недостаточно информации. Указать конкретного виновника тоже пока не могу. Я просто хотела кого‑нибудь поставить в известность.
– Понятно. Ладно. Тэлман, с этой историей надо бы поосторожнее.
– Стараюсь.
Вечером, после похорон, когда все остальные ушли, мы с мисс Хеггис сидели у камина в маленькой гостиной рядом с главной кухней и пили виски, предаваясь воспоминаниям.
Шофер мадам Чассо отвез ее в Лидс – Брэдфорд, к вертолету, местные потянулись в пивную, которой дядя Ф. завещал пару тысяч, чтобы дружки от души его помянули, а миссис Уоткинс вернулась в отель. Немногочисленные дальние родственники Фредди тоже уехали, хотя их и приглашали на ночлег. Мне показалось, мисс X. испытала облегчение, когда они отказались. Ночевать осталась только я, понадеявшись, что не буду ей в тягость; выпив немного виски, я так ей и сказала.
– Что вы, миз Тэлман, вовсе нет. – (Я предложила было называть друг друга по имени, но мисс X. ужасно смутилась и замотала головой). – Мне всегда было приятно, когда вы сюда приезжали.
– Даже когда я застряла в кухонном лифте?
– Ну знаете, не вы первая, не вы последняя. Это случилось, когда миссис Тэлман взяла меня в Блискрэг во второй раз – мне было тогда лет десять. В первый раз я так оробела, что даже не осмелилась присесть. Во второй раз я уже стала смелее и отправилась на разведку. Залезла в кухонный лифт. Он застрял, и чтобы меня оттуда вытащить, понадобились пара часов и несколько сильных мужчин. Дядю Фредди все это очень развеселило, и он спустил мне вниз пирожных и лимонада (кроме того, он проорал, чтобы я крикнула, если мне понадобится ночной горшок – он и его спустит; я пожалела, что не провалилась сквозь землю).
– А кто‑нибудь исследовал здесь все уголки и закоулки?
– Сам мистер Ферриндональд, когда он только купил этот дом, – ответила мисс Хеггис. – И наверное, я. Хотя кто его знает.
– А вам не случалось тут заблудиться?
– Нет, со мной такого много лет не бывало. Но имейте в виду, я иногда забываюсь. – Мисс Хеггис отпила виски. – Мистер Ферриндональд мне частенько говорил, что здесь есть тайные ходы, которые мне неведомы, но, наверно, он меня просто поддразнивал. Хотел к завещанию приложить план, да только…
– Я буду скучать по Фредди. Мисс Хеггис кивнула.
– Бывало, выкидывал коленца, но был добрым хозяином. Мы с ним ладили. – Она погрустнела.
– Вы радовались, что он не женился? Она бросила на меня уничтожающий взгляд:
– Радовалась, миз Тэлман?
– Извините. Надеюсь, вы не осуждаете меня за эти расспросы. Мне всегда казалось, что этот дом принадлежит вам почти в такой же степени, как и ему, и если бы он привел сюда жену… вам бы пришлось делить с ней этот дом.
– Надеюсь, я бы ужилась с ней так же, как уживалась с ним, – сказала мисс Хеггис, почти не пытаясь оправдываться. – Конечно, смотря какая жена, но я бы расстаралась.
– А если бы дядя Фредди женился на миссис Уоткинс? С ней вы бы смогли ужиться?
Она отвернулась.
– Наверное.
– По‑моему, довольно приятная дама.
– Да. Довольно приятная.
– Как по‑вашему, она его любила? Мисс Хеггис выпрямилась в кресле и пригладила волосы.
– Вот уж не знаю, миз Тэлман.
– Надеюсь, что да. Было бы приятно знать, что кто‑то его любил. Это каждому нужно.
Она немного помолчала.
– Наверное, все его любили, каждый по‑своему.
– А вы, мисс Хеггис?
Она шмыгнула носом и заглянула в свой стакан.
– Привыкла я к этому старому охальнику. Не знаю уж, любовь это или еще что. – Она посмотрела мне в глаза. – Мы никогда не были… в связи, миз Тэлман. – Она посмотрела сначала на потолок, потом на стены. – Только этот дом нас и связывал.
– Понятно.
– Но как бы там ни было, дом‑то не мой, миз Тэлман. И никогда моим не был. Я служанка; меня могли в любой момент уволить. Не то чтобы он мне этим грозил, он вообще об этом не заикался, но я свое место знала.
– Ну, теперь этого уже не случится.
– Это очень великодушно, что мистер Фер‑риндональд оставил мне квартиру, да и деньгами обеспечил, – кивнула она.
– Вы останетесь здесь, когда дом передадут Национальному фонду?
Мой вопрос ее несколько удивил.
– А то как же?
– Мне кажется, они могут предложить вам работу. Дураки будут, если этого не сделают. Вы бы согласились?
– Скорей всего, соглашусь,‑кивнула она. – Посмотрю, конечно, что да как. Но если попросят, помочь не откажусь.
– По‑моему, дядя Фредди был бы доволен.
– Вы так думаете?
– Определенно.
Она посмотрела вокруг и глубоко вздохнула.
– Вот моя любовь, миз Тэлман, этот дом. Я, считай, тут полвека проработала – как в школе отучилась, так сюда пришла, помогала и дяде вашему, и его делу, и армии, и семье Каул. Замуж я никогда не собиралась, не хотела. Всю жизнь мне только Блискрэг и был нужен. – Она подняла голову. – У нас в деревне болтают, что я свое счастье упустила, но это глупости. Влюбляться и детей рожать охотников много. А я всю жизнь этому дому отдала – и никогда об этом не печалилась… а если и печалилась, то часок‑другой, не больше, и то редко. – По ее лицу пробежала едва заметная, робкая улыбка. – А хандра у всех бывает, так ведь? Но я бы ничего в своей судьбе менять не стала, даже если б случай подвернулся. – Она тихонько рассмеялась и взболтнула виски в стакане. – Боже праведный, что я несу? Скоро на столе пойду плясать.
– За Блискрэг, – предложила я, подняв стакан.
– Сувиндер? Это вы? Как поживаете?
– Ох, Катрин, прошу прощения. Я собирался звонить по другому номеру. Наверно, нажал не на ту кнопку. Э‑э‑э. Как ваши дела? Кажется, я вас разбудил.
– Ничего страшного. У меня все в порядке. А вы‑то как?
– У меня тоже все хорошо, но, наверно, я должен повесить трубку, а то вы на меня рассердитесь. Простите, что звоню в такой поздний час.
– Уже простила.
– Доброй ночи, Катрин.
– «Спи, милый принц».
– О Катрин!
– Не благодарите, Сувиндер, это цитата.
– Я знаю! Но услышать это из ваших уст! Меня определенно ждут приятные сны. Доброй ночи, моя драгоценная Катрин.
Наутро я опять позвонила Адриану Пуден хауту. Оказалось, он в Италии – забирает с завода в Модене новенький «феррари» и в ближайшие дни собирается перегонять его в Великобританию. Я сказала, что нам необходимо встретиться, и он выразил удивление, из чего я заключила, что мадам Чассо ничего ему не сказала. Мы условились встретиться на следующий день в Швейцарии.

Глава 12

Мисс Хеггис подбросила меня до Йорка на своем заслуженном «вольво». По‑моему, у каждой из нас после вчерашнего побаливала голова. Я села в лондонский поезд (чай сносный; открыла лэптоп, но прежде чем просчитать кое‑какие комбинации из десятизначных чисел, просто сидела над ним и смотрела в окно; пришла к выводу, что самые красивые места на восточном побережье находятся все‑таки к северу от Йорка, а не в лондонском направлении; послушала через наушники «Инженю» к. д. лэнг, мысленно подпевая. Чем у тебя голова забита, Катрин?). Такси до Хитроу (водитель – надоедливый тип. Всем своим видом показывала: «Не мешай читать газету» – так и не понял, покуда я не вставила в уши «затычки» от плейера). Пока ехали по трассе М4, слушала «Ма‑тапедию» Кейт и Анны Макгэрригл. Фолк; не совсем в моем вкусе, но исполнение безупречное. Даже прослезилась; в аэропорту пришлось идти в туалет, чтобы заново нарисовать лицо; отчитала себя – нельзя так распускаться. «Су‑иссэйр», рейс на Женеву; обслуживание, как всегда, холодно‑корректное, но придраться не к чему. Оттуда – на серебристом ЛВБ нашей корпорации прямо в Шато‑д'Экс; старый, опытный водитель – зовут Гансом – во время поездки, к счастью, не раскрывал рта.
Швейцария. Куда стекаются деньги. У меня к этой стране смешанные чувства. С одной стороны, великолепные горы, заснеженные склоны неописуемой красоты, и все используется самым рациональным образом. С другой стороны, если даже на многие километры вокруг не видно ни единой машины, а ты ступаешь на проезжую часть под красный свет, на тебя со всех сторон начинают орать пешеходы; если превышаешь скорость буквально на один километр в час, все попутные и встречные машины гудят и сигналят фарами.
Кроме всего прочего, именно здесь диктаторы из стран Третьего мира (и вообще все ворье всего света) прячут свои барыши, награбленные в своих странах, у своих соотечественников. Вот уж где деньги поистине идут к деньгам; это богатейшее государство в мире, и большая часть его благополучия построена на крови беднейших государств (когда из них выкачано все, что можно, они получают помощь от МВФ, который твердит: затяните потуже пояса).
Как бы то ни было, трасса N1, ведущая на Лозанну, была забита «мерсами», «ауди», «ягуарами», «бентли», «роллсами», «лексусами» и прочими шикарными тачками; здесь самодовольное благоденствие особенно било в глаза. Только горы под снежными шапками, окружившие озеро, оставались невозмутимыми. Впрочем, даже они слегка изменились. Мне всегда импонировало, что швейцарцы приносят цивилизацию даже на горные склоны: хочешь – залезай в фуникулер, хочешь – поднимайся по шоссе на машине, ныряй в тоннель, спускайся в ущелье, хочешь – садись на поезд, который, неторопливо постукивая по рельсам, подвезет тебя к высокогорным кафе и ресторанчикам, и там у тебя просто захватит дух, если не от красоты пейзажей, то от цен в меню. Вниз можно съехать на лыжах. Мне всегда нравилась эта доступность, когда ни одна вершина не считается неприкосновенным сокровищем, доступным разве что альпинистам. Теоретически я оставалась при своем мнении, но сейчас заметила, что эти горы не идут ни в какое сравнение с туланскими, они какие‑то ручные, одомашненные, ни то ни се.
Опомнись, сказала я себе. Тоже мне туземка нашлась. Я презрительно фыркнула. Седовласый шофер Ганс покосился в мою сторону, понял, что я вовсе не претендую на его внимание, и тут же устремил взгляд на дорогу. Я вставила в плеер последнюю запись Джони М., но слушала лишь вполуха.
До Женевы мой мобильник оставался выключенным. Я включила его только тогда, когда села в «БМВ», но не стала ни проверять текстовые сообщения, ни отслеживать звонки. Телефон задребезжал уже в Веве, на подъеме к Шато‑д'Экс. Я посмотрела на дисплей. Увидев номер, невольно улыбнулась.
– Слушаю.
– Катрин, это вы?
– Да, Сувиндер. Как у вас дела?
– Все хорошо. Решил позвонить вам в более приличное время и узнать, как прошли похороны Фредди. Очень жаль, что я не смог там присутствовать, но… м‑м‑м… тут было столько дел, я только что вернулся. Надеюсь, все прошло…. не знаю, как сказать… должным образом?
– Да. По обычаю викингов. (Пришлось объяснить, что это значит.) Вам поклон от мисс Хеггис.
– Это очень любезно. Она всегда была со мною приветлива.
– Сначала я ее побаивалась, но вчера вечером мы с ней очень сердечно побеседовали. – Я обвела глазами подступившие со всех сторон горы.
– Алло? Катрин? Вы меня слышите?
– Слышу. Извините. Мы с ней очень сердечно побеседовали. Сувиндер?
– Да?
– Нет. Ничего. – Я собиралась сказать, что скоро вернусь в Тулан, но не знала, как подобрать слова, чтобы избежать ненужных двусмысленностей. Поэтому пришлось пойти на компромисс. – Как там все ваши?
– Неплохо, вот только моя матушка узнала, что я сделал вам предложение, и очень расстроилась. Она до сих пор со мной не разговаривает – уже за одно это я вам обязан.
– Сувиндер, как не стыдно говорить такие вещи? Вам нужно ее навестить и помириться.
– У меня нет причин перед ней заискивать. Равно как и нет причин забирать назад свое предложение, даже если это примирит меня с матерью. Она должна понять: времена меняются. Кроме всего прочего, монарх как‑никак я, а не она.
– Что ж, это достойная позиция, но все же сделайте попытку наладить отношения.
– Возможно, сделаю. Вы правы. Завтра же навещу ее. Если она меня примет.
– Тогда передайте ей от меня поклон, но, боюсь, это будет неуместно.
– С этим лучше повременить. – До меня донесся его вздох. – Катрин, мне пора.
– Понимаю, Сувиндер. Берегите себя, обещаете?
– Хорошо. Вы тоже.
Я нажала на кнопку. Постукивая по аккуратному, теплому черному корпусу свободной рукой, я смотрела на горы и думала о своем.
Как я уже говорила, Шато‑д'Экс с некоторой долей условности можно назвать нашей всемирной штаб‑квартирой. Комплекс зданий начинается сразу над городом, за железнодорожным полотном. С виду – ничего особенного, большой старинный замок, который, образно говоря, затрудняется решить, как себя представлять: замком или же крепостью; довольно обширная территория, которая при ближайшем рассмотрении оказывается больше, чем на первый взгляд, стены и заборы, насколько это возможно, замаскированы, а склон усеян зданиями поменьше и частными домами. Блискрэг выглядит не в пример внушительнее.
Но то, что виднеется на поверхности, – это даже не половина айсберга. Кстати, по этой причине делались попытки именно так и прозвать это место.
В сумерках сам городок Шато‑д'Экс дышал, как всегда, богатством, спокойствием и аккуратностью. После недавнего снегопада местность сделалась особенно живописной, спокойной и аккуратной. Могу поручиться: здесь смывают подтаявший снег. Дорога, ведущая к комплексу, шла через виадук над рельсами и поднималась вверх, к глухим воротам и изящной сторожке. Один из трех охранников знал меня в лицо и приветливо кивнул, но все равно потребовал паспорт.
Створки ворот, урча, разошлись в стороны; в них таилась такая мощь, которая отбивала всякое желание несанкционированного доступа, – они могли бы раздавить что угодно, кроме, может быть, тяжелого танка. «БМВ» неспешно поехал в гору, мимо деревьев, крахмально‑белых лужаек и газонов; путь освещали декоративные фонари, каждый в виде трех белых сфер, а на каждом пятом или шестом фонаре была установлена камера слежения.
Теперь на фоне черного леса и белого склона замок был виден во всей красе; благодаря изысканной подсветке он выглядел как пряничный домик. От него вверх, к другим постройкам, тянулись ожерелья белых фонарей.
Вокруг беззвучно сновал обслуживающий персонал – преимущественно мужчины в белых куртках; можно было подумать, они, подобно мисс Хеггис, обладали чудесной способностью исчезать, а потом возникать ниоткуда. Меня приветствовали поклонами и щелканьем каблуков, мой багаж сам собой исчез в нужном направлении, пальто неслышно и почти неощутимо соскользнуло с плеч, и меня с почетом проводили через светлый, затейливо отделанный вестибюль к ярко сверкающим лифтам; здесь я всегда впадала в то мечтательное состояние, когда явь неотличима от сна. Кивая знакомым и обмениваясь любезностями с молодым портье, которому было доверено донести до комнаты мой кейс, я постепенно отдалялась от внешнего мира. Спроси кто‑нибудь, на каком языке мы болтали с этим пареньком в белой куртке, я бы затруднилась ответить.
Моя спальня выходила окнами на городок, притулившийся у подножия горы. Долину окружали склоны лунного цвета. Отведенные мне апартаменты оказались вполне просторными – в отелях такие номера называют «мини‑люкс». Антикварная мебель, две лоджии, широченная кровать, ванна и отдельная душевая кабина.
Меня ждали цветы, шоколад, свежие газеты и маленькая бутылка шампанского. У всех, кто связан с «Бизнесом», постепенно обостряется восприятие тех привилегий и благ, которые составляют прерогативу конкретного уровня, и обслуживание в Шато‑д'Экс служило наиболее точным индикатором положения каждого сотрудника в служебной иерархии.
Мне обеспечили прием, соответствующий стандартам Второго уровня. Взять хотя бы шампанское: оно имелось в наличии, но только лишь маленькая бутылочка; ну, в конце концов, я была одна, а гостей спаивать перед ужином совершенно ни к чему. Шампанское, между прочим, оказалось марочным, а это огромный плюс. Зазвонил телефон: управляющий засвидетельствовал свое почтение и извинился, что не смог встретить меня лично. Я заверила, что ничуть не обиделась и всем довольна.
Отцепив от костюма цветок, подарок Дулсунг, я поставила его в стакан на ночном столике. Там он сразу стал каким‑то маленьким, одиноким, даже жалким. Вдруг горничная его выбросит? Я опять прикрепила его к лацкану, но и здесь он выглядел неуместно, поэтому пришлось засунуть его в единственный внутренний карман, обмотав для верности проволочный стебелек вокруг застежки.
В главном зале ресторана ужин подали ровно в восемь; за столами собралось человек сто, не меньше. С теми, кто был мне наиболее интересен, я успела поболтать за едой или чуть позже. В этом замке можно, как правило, узнать все новости «Бизнеса». Меня в основном спрашивали, что происходит в Тулане. Вопросы показали, что слухи практически достоверны, а степень осведомленности коллег в целом соответствует их уровню в корпорации.
Вы ведь ездили в Фенуа‑Уа? (Нет.) Тулан – это запасной вариант, на тот случай, если Фенуа‑Уа в последний момент от нас уплывет? (Трудно сказать.) Будете президентом Фенуа‑Уа? (Это вряд ли). Сделка‑то состоялась или нет? (Понятия не имею.) Слушай, это правда, что принц тебе предлагал руку и сердце? (Да.) Выйдешь за него? (Нет.) Меня засыпали вопросами, но зато и я получила возможность выведать то, что требовалось мне самой, потому что собеседники, в свою очередь, волей‑неволей сообщали известные им факты из самых разных сфер и делились предположениями. Когда ужин подошел к концу, я, видимо, знала о «Бизнесе» больше, чем любой сотрудник любого уровня, пусть лишь в пределах одного вечера.
Мадам Чассо, у которой на территории комплекса был отдельный дом, тоже присутствовала на ужине, а потом задержалась, чтобы пообщаться. Единственная из руководства Первого уровня. Она вела себя абсолютно доброжелательно; мы обменялись парой фраз в гостиной, за рюмкой брэнди. Ей предстояла поездка домой, в окрестности Люцерны.
– Адриан говорит, завтра у вас с ним назначена встреча, Катрин.
– Совершенно верно. Хочу с ним побеседовать, – улыбнулась я. – Похоже, он очень горд своим новым приобретением. Триста пятьдесят пятая модель, если не ошибаюсь. Похоже, замечательная штука.
Тонкие губы мадам Чассо растянулись в улыбке:
– Цвет не вполне подходящий – красный, но так ему захотелось.
– «Феррари» – этим все сказано. Думаю, для Адриана это почти необходимость.
– Вы собираетесь вместе пообедать?
– Да, в ресторане у перевала Гримзель. Он сам его выбрал.
В ее взгляде засквозила неуверенность:
– С ним ничего не случится?
– Конечно нет, – ответила я. О чем это она? Ее глаза неотрывно смотрели на рюмку с брэнди. Неужели ей стукнуло в голову, что у меня могут быть какие‑то виды на его трусливую задницу?
– Благодарю вас. Он мне очень… Он для меня очень много значит.
– Само собой разумеется, я все понимаю. Постараюсь, чтобы он вернулся в целости и сохранности.‑Я беззаботно посмеялась. – А что вас тревожит? Ведь он, кажется, опытный водитель? Я собиралась напроситься к нему в «феррари».
– О да, он прекрасный водитель, насколько я могу судить.
– Вот и хорошо. – Я подняла рюмку. – За прекрасных водителей.
– Присоединяюсь.
Мне приснился огромный дом в горах. С неба струился свет луны и свет звезд, но небосвод выглядел как‑то необычно – помню, во сне у меня мелькнула мысль, будто я в Новой Зеландии. Дом стоял среди зубчатых и острых ледяных глыб, зажатых двумя горными хребтами. Меня совершенно не удивило, что дом построен на леднике; более того, он куда‑то плыл по ледяной реке вместе со всем горным пейзажем. На каждом ухабе он оглашался звоном бесчисленных хрустальных подвесок; зеркала искривлялись, по потолку и стенам бежали трещины, из которых сыпалась белая пыль.
Слуги в белых комбинезонах кидались заделывать трещины, громыхали стремянками, шлепали мастерками свежий раствор, от которого вниз падали жирные белые капли. От них не было спасенья. Мы раскрыли зонты и пустились в путь через огромные гулкие залы. Мраморные статуи оказались живыми: просто они слишком долго стояли под алебастровым дождем.
Под нами сквозь ветвящиеся лабиринты ледяных тоннелей тащились стада яков: улыбчивые круглолицые погонщики благодарили нас за суп и ночлег, который они получали в шатрах, усеявших ледяные просторы.
Человек в маске, которого я остерегалась, показывал хитрые фокусы с чашками, шляпами и моей обезьянкой‑нэцке; столпившиеся вокруг стола зрители смеялись и делали ставки. Из‑под маски был виден рот, в котором не хватало множества зубов, но на самом деле они не исчезли: просто их закрасили черным, как иногда делают актеры.
Я проснулась, не сразу сообразив, где нахожусь. В Тулане? Нет, там холоднее. Хотя комната как в отеле. Но нет, это не Тулан. Мне вспомнился запах чайной «Божественный промысел». Йоркшир? Нет. Лондон? Да нет же, это Шато‑д'Экс. Вот оно что. Уютная спальня. Вид на горную долину. Одиночество. Рядом ни души. Я рассеянно пошарила у постели. Там тоже пусто. Обезьянка меня покинула. Она теперь, как говорится в сказках, за тридевять земель, в тридесятом царстве. Дулсунг. Почему ее не было в этом сне? И кто такие «мы», скажи, большой брат? Нет, тишина. Я опять провалилась в сон.
На перевал Гримзель я приехала заблаговременно. Сидела в машине, читая «Геральд Трибьюн», и поджидала Пуденхаута. Вдруг задребезжал телефон – наконец‑то позвонил Стивен.
– Катрин? Привет. Извини, что не сразу откликнулся. У Даниэллы поднялась температура, а Эмма уехала к подруге, так что мне пришлось везти дочку в больницу. Сейчас все в порядке, но раньше позвонить никак не мог.
– Ничего страшного. Рада тебя слышать.
– О чем ты хотела поговорить? Надеюсь, дело было не очень срочное?
– Подожди. – Я не смогла опередить Гордого Ганса, своего седовласого шофера: он надел фуражку, вышел из машины и уже взялся за ручку снаружи, когда я поворачивала ее изнутри, так что партия закончилась вничью. Он придержал широко раскрытую дверцу, и я вышла из машины, окунувшись в послеполуденный холодок. Парковка была посыпана гравием. Кивнув Гансу, я позволила ему накинуть мне на плечи пальто и отошла от причудливо раскрашенной старой деревянной таверны и от автостоянки с машинами и автобусами.
– Катрин?
Я остановилась у низкой стены. Отсюда открывался вид на долину и дорогу, которая, извиваясь, уходила в Италию.
– Слушаю, Стивен, – сказала я. – Знаешь, у меня для тебя плохие вести.
– Вот как? – переспросил он, слегка насторожившись. – И какие же? Совсем плохие?
Я глубоко вдохнула. Воздух был холодным: я почувствовала его морозную влагу ноздрями и горлом, потом почувствовала, как он наполняет легкие.
– Это касается Эммы.
Я ему рассказала все. Он больше молчал. Я говорила про DVD, про участие Хейзлтона, называла даты и отели, не забыв упомянуть, что Хейзлтон ждет от меня выражения признательности. Стивен долго не отвечал, и я усомнилась в том, что открыла ему нечто новое. Может быть, подумала я, у них свободные отношения, только он никогда мне в этом не признавался, чтобы я не особенно к нему приставала. Может быть, Хейзлтона раздосадовало, что я тяну с принятием решения, и он сам все рассказал Стивену.
Но нет. Стивен был ошеломлен. Ему такое не приходило в голову. Если у него и брезжили какие‑либо подозрения, то они приходили непрошено, чисто гипотетически, как бывает у любого человека с богатым воображением, который в силу своей порядочности их тут же гонит, считая нелепыми и постыдными.
Пару раз он выговорил «да», «ясно» и «так».
– Стивен, прости меня. – Молчание. – Я понимаю, любые слова сейчас неуместны. – По‑прежнему тишина. – Я только надеюсь, что ты… Стивен, я долго раздумывала. Две недели. Не могла решиться. До сих пор не знаю, правильно ли поступила. Все ужасно – и то, что здесь замешан Хейзлтон, и то, что я оказалась втянута в это дело. Поверь, мне все это крайне неприятно. Я пытаюсь говорить с тобой прямо и открыто. Можно было действовать через Хейзлтона, однако я…
– Ладно! – сказал он громко, почти прокричал. Потом осекся. – Извини. Ладно, Катрин. Я понял. Наверное, ты поступила правильно.
Я посмотрела вверх, на синее‑синее небо.
– Ты теперь меня возненавидишь, да?
– Не знаю, Катрин, я еще не разобрался в своих чувствах. Сейчас я… не знаю. Задыхаюсь. Да, задыхаюсь, как будто упал навзничь и не могу дышать, только… гораздо хуже.
– Да, понимаю. Стивен, мне так неприятно.
– Ох. Чего уж там. Наверно, этого было не миновать. Боже праведный. – Голос у него был такой, как будто он сейчас либо рассмеется, либо заплачет. Его дыхание стало свистящим. – Ничего себе – денек начался.
– Эмма приехала?
– Нет еще… Вернется к вечеру. Сука.
– Успокойся, ладно?
– Что? Да, конечно. Конечно. Кстати, надо, наверно, сказать спасибо.
– Слушай, звони мне в любое время, хорошо? Приди в себя. Но будь на связи. Не пропадай. Позвонишь?
– А, да. Да, хорошо. Я… До свидания, Катрин. Счастливо.
– До…– (В трубке уже слышались гудки.) – …свидания.
Я закрыла глаза. Откуда‑то снизу, с итальянской дороги, до меня донесся приглушенный шум мощного двигателя приближающейся машины.
Обед меня разочаровал. Пуденхаут никак не мог наговориться о своей машине, сияющем красном «феррари‑355» с черным складным верхом. Он покатал меня по окрестностям, на всякий случай не набирая больше пяти тысяч оборотов, хотя и считалось, что двигатель проверяли на стенде. Ганс на «БМВ» должен был заехать за мной позже и отвезти обратно в замок. Мы сидели в современном ресторане с интерьером из стекла и стали, возвышавшемся в окружении деревьев над типично безупречной деревней, где дома напоминали поставленные в ряд часы с кукушкой; можно было подумать, их дверцы ежечасно распахиваются и на конце огромной пружины оттуда выскакивает Хайди.
Мы оба пили только родниковую воду. Кухня здесь была швейцарско‑немецкая, а мне она не особенно нравится, так что я с легкостью оставила место для пудинга, в котором, к моему полному удовлетворению, оказалось вдоволь сливок и шоколада.
Пуденхаут нехотя отвел взгляд от «феррари» (он настоял, чтобы нас усадили за столик с видом на автостоянку).
– Да, так зачем вы хотели со мной встретиться?
Пришла пора бить наотмашь.
– Чтобы спросить о цели вашей поездки на «Сайлекс».
На его пухлом лице, застывшем над чашечкой кофе, отразилось изумление. Он пару раз моргнул. Интересно, как ты будешь выкручиваться, подумала я.
– «Сайлекс»? – Нахмурившись, он принялся сосредоточенно размешивать сахар.
– Вот именно: завод по производству чипов в Шотландии. Что вас туда привело, Адриан?
От меня не укрылось, что он пытается выбрать линию поведения. Так, чтобы не отрицать все подряд. Чтобы выдать нечто правдоподобное.
– Я там кое‑что искал.
– Что же?
– Ну, этого я не могу сказать.
– По заданию мистера Хейзлтона? Пуденхаут еще раз неторопливо помешал кофе, потом поднес чашечку к губам.
– Мм‑мм, – протянул он и отхлебнул кофе.
– Понятно. Значит, у него тоже возникли подозрения.
– Подозрения?
– Относительно того, что там происходило. Напустив на себя многозначительный вид, он скользнул по мне взглядом.
– Хм.
– Удалось сделать какие‑нибудь выводы? Он пожал плечами:
– А вам?
Я наклонилась вперед и втянула аромат своего кофе.
– Там что‑то было спрятано.
– На заводе?
– Да. Если вдуматься, это идеальное прикрытие. На всех таких заводах прекрасно проставлена служба безопасности. Всем известно, сколько стоят чипы: они на вес золота. Их охраняют так, что комар носу не подточит. Кроме того, не будем забывать всю эту волокиту с обеспечением стерильности, периодические изменения режима, неизбежные задержки. Туда с улицы не ворвешься. Что дает выигрыш во времени: когда становится известно, что на заводе ожидаются излишне любознательные посетители, заинтересованные лица успевают спрятать все, что угодно. Вспомним также ядовитые химикаты, которые используют в производстве, кислоты для травления, растворы, покрытия; это же, можно сказать, химическое оружие – любой здравомыслящий человек сочтет за лучшее держаться подальше. Так что, помимо обычных мер безопасности, охранников, заграждений, камер наблюдения и просто сложности передвижения по цехам, есть еще одна серьезная причина туда не соваться – опасность для здоровья. Это безупречное, идеальное место для тайника. Я была там недели три‑четыре назад, но ничего не нашла. Пуденхаут глубокомысленно кивал:
– Вот‑вот, нам пришло в голову то же самое. Как по‑вашему, что там было? Или до сих пор есть?
– Сейчас уже ничего нет, но сдается мне, у них там был еще один сборочный конвейер.
Он моргнул.
– Чипы?
– А что еще можно делать на заводе по производству чипов?
– Хм. – По его лицу пробежала ухмылка. – Понятно. – Он поджал губы и кивнул, глядя на стол, где только что появился счет.
– Обед с меня, – сказала я и взяла чек. Пуденхаут протянул руку, но было уже поздно.
– Нет, позвольте мне.
– Не беспокойтесь, я расплачусь. – Я потянулась за сумочкой.
Он вырвал счет у меня из рук.
– Мужская прерогатива, – усмехнулся он. Я спряталась за ледяной улыбкой и подумала: ишь, как ты разошелся, друг мой. Он достал из бумажника корпоративную кредитную карточку.
– Так кто же, по‑вашему, нас обманывал, кто за этим стоит? Дирекция завода? «Лайдженс Корпс»? Это ведь наши партнеры, да?
– Точно. Дирекция, очевидно, была в курсе: без этого ничего не делается. Но организатором выступил, как я полагаю, кто‑то из «Бизнеса».
– Правда? – он встревожился. – О боже мой. Это плохо. У вас есть какие‑то догадки? На каком уровне?
– На вашем, Адриан.
Он запнулся, опять мигая, рука с карточкой замерла на полпути к подносу, на котором принесли чек.
– На моем уровне?
– На втором, – доходчиво пояснила я, разведя руками.
– Ах да, само собой. – Поднос унесли.
– А вам‑то удалось что‑нибудь найти? У мистера Хейзлтона есть какие‑то предположения?
Он цокнул языком.
– У нас есть кое‑какие подозрения, но пока не время их разглашать, Катрин.
Я подождала, пока ему принесут квитанцию О снятии денег со счета, и добавила:
– Не исключено, что все это было задумано на Первом уровне. На уровне мистера Хейзлтона.
Он в нерешительности подержал свою дорогую ручку над графой, где указывается сумма чаевых. Потом внес туда цифру, которая выглядела довольно скромной, и расписался.
– Мистер Хейзлтон допускает такую возможность, – ровным тоном ответил он и поднялся из‑за стола, кивнув метрдотелю. – Пойдемте?
– Дорогу держит, как никакая другая. Достаточно послушать двигатель. Правда, класс? По‑моему, в кабриолете больше стучит, даже когда верх открыт.
– Угу, – согласилась я. Изучив руководство по эксплуатации, я положила его обратно в бардачок, вместе со вторым комплектом ключей и документами о покупке.
Пуденхаут оказался никудышным водителем; даже делая скидку на то, что он пытался беречь двигатель, переключался он слишком рано и, кажется, не вполне освоился с рычагами. В повороты он тоже вписывался еле‑еле, и, опять же, то, что руль был справа, его совершенно не извиняло: он, по всей видимости, думал, что высший класс – это когда далеко входишь в поворот, потом резко выворачиваешь руль, берешь более или менее правильное направление, смотришь, куда тебя выносит, и при необходимости корректируешь курс (повторять, пока дорога не станет прямой). Мы неслись то вверх, то вниз по дивно красивой, извилистой, абсолютно свободной дороге в одной из лучших в мире спортивных машин, а мне становилось тошно. Пуденхаут даже не опустил верх, потому что ветер пригнал с запада облака и с неба упало несколько снежинок.
– Мне бы тоже хотелось попробовать, – сказала я между поворотами. – Дадите пору‑лить? Совсем немножко.
– Право, не знаю. Как же страховка…– Это его обеспокоило больше, чем весь наш предыдущий разговор. – Я бы с удовольствием, Катрин, но…
– А я застрахована.
– Катрин, но это же «феррари»!
– Я водила «феррари». Когда я гостила в Блискрэге, дядя Фредди иногда давал мне «дай‑тону».
– Неужели? Но у нее двигатель спереди, это совсем не то. «Триста пятьдесят пятая» – со средним расположением двигателя. Она совершенно иначе ведет себя на пределе оборотов.
– А он мне и «эф‑сорок» спокойно доверял. И потом, я же не собираюсь выжимать предельные обороты.
Пуденхаут недоверчиво покосился на меня.
– Он давал вам поездить на «эф‑сорок»?
– Да, и не один раз.
– А у меня такой возможности не было, – протянул он, как обиженный школьник. – И какова машина?
– Зверь.
– Зверь?
– Зверь.
Мы остановились на широком повороте у вершины горы, над лесом, на полукруглой гравиевой террасе.
Притормозив, Пуденхаут забарабанил пальцами по рулю, потом с ухмылкой повернулся ко мне и уставился на мои коленки. Я была в костюме и шелковой блузке; просто деловой вид, ничего вызывающего.
– Допустим, я позволю тебе сесть за руль; что мне за это будет? – Он положил руку мне на колено. Его ладонь была теплой и слегка влажной.
Думаю, решилась я именно тогда. Подняв его руку, я переложила ее к нему на колено и с улыбкой произнесла:
– Посмотрим.
– Она в твоем распоряжении, – улыбнулся он в ответ. Он вышел из машины; открыл мне водительскую дверцу. Я скользнула за руль. Двигатель был включен и тихо гудел на холостом ходу. Дверца мягко захлопнулась. Я сунула руку в сумочку, вытащила телефон и посмотрела на экран. Сигнал проходил нормально. Пока Пуденхаут обходил машину, я включила центральную блокировку.
Он помедлил, услышав, как щелкнули замки, потом попытался открыть пассажирскую дверцу. Наклонившись, он стал стучать в окно согнутым пальцем.
– Можно войти? – Он все еще улыбался. Я пристегнула ремень.
– По‑моему, ты мне врешь, Адриан. – Я проверила акселератор, заставив стрелку счетчика оборотов подскочить до отметки четырех тысяч и упасть обратно.
– Что, Катрин? – переспросил он, будто не расслышал.
– Врешь, говорю, Адриан. Сдается мне, ты знаешь о «Сайлексе» больше, чем рассказываешь.
– Черт возьми, к чему ты клонишь?
– Это предельно ясно, Адриан. Хочу задать тебе еще пару вопросов насчет того, что же там было на самом деле. – Я достала из сумочки кусочек металлопластика и помахала им перед Адрианом. – И зачем понадобилось так много сверхмощных проводов – как для этого разъема.
Несколько мгновений он в ярости смотрел на меня сквозь стекло, потом выпрямился, огляделся и побежал за машину. Глядя в зеркало заднего вида, я наблюдала, как он подобрал на обочине пару булыжников, прибежал обратно, привалил с обеих сторон к тому заднему колесу машины, которое было ближе к дороге, и вбил их в землю. Я дотянулась до бардачка, который оставался незапертым. Достала оттуда ключи; выключив двигатель, заперла бардачок, потом опять завела машину. Пуденхаут отряхнул руки от пыли и вернулся к окну.
– Тут ты просчиталась, Катрин, – он нагнулся и посмотрел на меня.
Он сел на капот, глядя на дорогу. Теперь его голос доносился до меня сквозь многослойную ткань складного верха, но слышался вполне отчетливо.
– По‑моему, счет один –один, согласна? – Он повернулся, чтобы видеть меня через ветровое стекло. – Будет тебе, Катрин. Если ты обиделась, что я положил тебе руку на коленку, так давай про это забудем. Не понимаю, что ты заладила насчет «Сайлекса», телефонных линий и прочего, но давай, по крайней мере, обсудим это по‑взрослому. Ты же ведешь себя как ребенок. Ну‑ка, пусти меня в машину.
– Что там на самом деле происходило, Адриан? Это была дилерская? Правильно? Для этого понадобилась потайная комната?
– Катрин, если ты не прекратишь эту ерунду, мне придется просто…– Он похлопал по нагрудному карману, но его телефон лежал в машине с подключенной гарнитурой «хэндс‑фри». Он улыбнулся и развел руками. – Ну, наверно, дождусь какой‑нибудь машины и попрошу водителя остановиться. Швейцарской полиции, Катрин, все это не понравится.
– Адриан, ты приложил руку к тому, что случилось с Майком Дэниелсом, или Колин Уокер сам все это проделал? Конечно, с помощью дантиста и проститутки.
Он уставился на меня с открытым ртом. Потом рот все‑таки закрыл.
– Неплохо придумано – таким способом послать номер мистеру Синидзаги. Что это за цифры – банковский код? Номер счета? Наверно, мистер Хейзлтон сам такое придумал, да? Он у нас большой любитель головоломок, циферок и прочего дерьма. Он тебе когда‑нибудь говорил, что на пальцах можно считать до тысячи и даже больше? А используя чьи‑нибудь зубы и двоичный код, можно до двух миллионов считать, а то и передавать десятизначные числа.
Он рывком бросился к пассажирской дверце и стал дергать ручку.
– Я до тебя доберусь, гадина! Чертова сука, думаешь, ты самая умная? Сейчас же меня впусти! Открой дверцу, или я этот верх своими руками оторву!
– А твой швейцарский армейский нож остался в бардачке, так же как и запасные ключи, Адри. Кстати, Адри, какой, ты говорил, здесь предел оборотов? Пять тысяч, да? – На этот раз я не только нажала на педаль газа, но и задержала на ней ногу. Стрелка счетчика оборотов взлетела сначала до шести, потом до семи тысяч. Красная линия проходила под восемью с половиной тысячами, но последнее деление на счетчике соответствовало десятке. Мотор взвизгнул, звук был – просто чудо: металлический, яростный, душераздирающий; он отразился эхом во всех близлежащих горах и, вполне вероятно, превысил максимально дозволенный уровень громкости нескольких швейцарских кантонов.
– С ума сошла? – заорал Пуденхаут. – Прекрати!
Я опять нажала на газ; двигатель снова отозвался тем же сказочным звуком.
– Ты не поверишь, Адриан: на этот раз удалось дойти до восьми тысяч. Почти до красной отметки.
Теперь я буквально вдавила педаль в пол. Рев был сокрушительный, всепоглощающий, неистовый, как будто мне в ухо разом зарычал десяток львов. Стрелка счетчика оборотов скользнула по красной цифре, потом глухо упала, показывая холостой ход.
– Вот мы и дошли до красной отметки, Адриан. Это очень вредно для машины.
– Чтоб ты сдохла! Отвали, мать твою! Ну, сволочь! Тачка‑то при чем – это ж просто железо! Ах ты, сука! – Он чуть не плакал. Развернувшись на каблуках, он ссутулился и заковылял к дороге. Я подождала, пока он дойдет до шоссе, потом опять вдавила педаль газа и подержала ее так пару секунд. Машина содрогнулась, мотор взвыл, словно в предсмертной агонии. Тому, кто любит железки, нелегко на такое решиться, поэтому я не испытывала ни малейшего удовольствия, но другого средства для достижения цели у меня не было, и, в конце концов, наш Адриан рассудил здраво: это ж просто железо. Даже если оно стонет, страдает все равно он. Пуденхаут вздрогнул, услышав этот звук, стремительно развернулся и кинулся обратно. Он заколотил кулаками по складному верху.
– Не смей! Не смей! Это моя машина! Прекрати!
– Адриан, ты никакого запаха не чувствуешь? Похоже, масло горит, тебе не кажется? Ой, смотри, тут красная лампочка зажглась. Это не к добру. – Стрелка опять метнулась вверх. Раздался оглушительный рев, металлический и резкий. – Тебе не показалось, что теперь звук немножко другой? По‑моему, совсем другой. В нем как‑то больше металлического. Ты согласен? Вот, послушай…
– Не смей! Не смей!
– Тебе, Адриан, лучше ответить на мои вопросы, а то мне скоро все это надоест и я просто буду держать ногу на газе, пока эта дурь не сдохнет.
– Сука драная!
– Ох, что сейчас будет, Адриан.
– Ладно! Что тебе надо?
– Извини? – переспросила я.
Я нажала на кнопку, управляющую окном, и опустила стекло примерно на сантиметр. Пу‑денхаут сунул пальцы в щель и стал давить на стекло сверху. Я опять ткнула кнопку, и окно стало подниматься. Его пальцы оказались зажаты между верхней кромкой стекла и обтянутой тканью рамкой складного верха. Он взвыл.
– Вот незадача, – сказала я. – Мне казалось, в современной машине пальцы прищемить нельзя. Я думала, на всех машинах стоит какой‑то датчик или что‑то в этом роде, чтобы так вот не получалось.
Пуденхаут безуспешно пытался высвободить пальцы.
– Чертова стерва! Больно!
– Что скажешь, Адриан? Производители «феррари» считают ниже своего достоинства ставить на свою машину это устройство для хлюпиков, или оно просто сломалось? Ума не приложу. Вот интересно, «фиат» в этом смысле надежнее или нет? Ладно, это к делу не относится. Сейчас опять будет красная отметка, Адри. – Еще одно движение стрелки, и скрежещущий, стонущий рев мотора.
– Ладно!
– Ты о чем? – Я взяла телефон и посмотрела на экран.
– Ладно! Черт, да отпусти же!
– Извини, Адриан, не слышу. Что ты сказал? – Набрав несколько цифр, я поднесла трубку к уху, потом набрала следующие цифры.
– Я сказал: ладно! Ты что, оглохла? Ладно!
– Что? – Я еще понажимала на кнопки. Потом поднесла телефон к окну. – Адриан, тебе придется это повторить.
– Это была дилерская!
– На «Сайлексе»?
– Да! Ну и что? Черт, мы ведь и потерять на этом могли!
– Вложенный вами капитал одинаково вероятно мог окупиться или не окупиться, – согласилась я.
– Да какая разница? Все закончилось. Мы отправили деньги Синидзаги! Это он так решил! Дэниелc изнасиловал его дочь; этот козел еще легко отделался! И вообще, кому какое дело? Отпусти меня! Черт! Пальцы больно!
– А для чего все это, Адриан? – спросила я, все еще держа телефон у окна. – Для чего деньги? Что Синидзаги будет с ними делать?
– Откуда я знаю!
– Плохой ответ, Адриан. Так недолго потерять совершенно новый двигатель. – Я нажала на газ. Звук вышел чудовищный и уже на самом деле свидетельствовал о поломке. Мне показалось, что в зеркале заднего вида я заметила облачко зловещего серо‑голубого дыма.
– Да не знаю я, мать твою! Что‑то там с Фенуа‑Уа, но он мне не говорил! Гадина! Ты мне пальцы сломаешь!
– Хейзлтон тебе не говорил?
– Нет! На кой мне это знать? Говорю, что думаю! Это просто догадки!
– Хм‑м‑м, – протянула я и слегка опустила стекло.
– Паскуда, – прошипел он и попытался схватить меня за горло. Я вжалась в спинку сиденья и опять подняла окно. Теперь в зажиме оказались его запястья. Он издавал булькающие звуки, а его пальцы извивались перед моим лицом, как розовые щупальца.
Я пошарила в сумочке и достала аэрозольный баллончик.
– Не делай резких движений, Адриан. Вот смотри: это газ «мейс». Разъедает глаза и слизистую оболочку. Не ровен час, испортит тебе весь праздник. По‑моему, тебе лучше отойти. Я уже вызвала полицейских. Если будешь сговорчивее, постараюсь их убедить, что произошло недоразумение; в противном случае я буду горько плакать и жаловаться, что ты пытался меня изнасиловать. Поставь себя на их место: кому бы ты поверил?
– Вот сволочь, – всхлипнул он. – Я до тебя еще доберусь.
– Нет, Адриан. Не доберешься. Только пикни – тебе будет еще больнее. Теперь откинься назад. Сделай упор на пятки. Перенеси свой вес. Вот так. – Я опять нажала на кнопку; сначала вниз, потом вверх. Едва устояв на ногах, он высвободил руки. Он переминался на гравии, потирая запястья и осторожно массируя пальцы; на его лице виднелись дорожки от слез. Я подняла телефон так, чтобы он мог его видеть, и нажала на кнопку выключения, потом набрала номер Гордого Ганса и сообщила, где мы находимся.
– А как же полиция? – спросил Пуденхаут, настороженно глядя на горную дорогу.
– Успокойся. Я звонила не в полицию, а на чей‑то автоответчик. «Мейс» – тоже не «мейс», а дезодорант «Армани». – Я кивнула в сторону парапета по краю полукруглой террасы, усыпанной гравием. – Может, присядешь, Адриан? – Я выключила мотор. Он с шипением затих, потом стал щелкать у меня за спиной.
Пуденхаут еще помассировал пальцы, испепеляя меня взглядом, преисполненным злобы и ненависти, но отошел и сел на парапет.
Ганс на «БМВ‑7» со скрежетом затормозил на гравии минут через десять. Он поставил машину рядом, между мной и Пуденхаутом, потом вышел из нее и открыл для меня дверцу. Помахав Адриану на прощание, я пересела в «БМВ». Пока мы отъезжали, я смотрела назад. Когда мы поднялись по дороге метров на сто, а Пуденхаут, посмотрев через открытую дверь «феррари» на панель управления, обернулся к нам, я опустила окно и выбросила на дорогу ключи от «феррари».
– Катрин?
– Слушаю, мистер Хейзлтон.
– Я разговаривал с Адрианом Пуденхаутом. Он очень расстроен.
– Охотно верю, мистер Хейзлтон; его можно понять.
– Вероятно, ты ему высказала какие‑то дикие предположения на мой счет. Тебе могло показаться, будто он их подтверждает, но это только потому, что на него было оказано значительное давление. В суде такие доказательства не проходят. На самом‑то деле за такие действия под суд следует отдать тебя, Катрин. Как мне представляется, твой поступок противоречит Женевской конвенции.
– Где вы находитесь, мистер Хейзлтон?
– Где я нахожусь, Катрин?
– Да, мистер Хейзлтон. Когда мы с вами разговариваем по телефону, мое местонахождение вам всегда известно, будь то в Гималаях или на одинокой прогулочной яхте, а вот я слышу только голос, донесенный до меня радиоволнами, как бы лишенный оболочки и географического местонахождения. И мне очень интересно, где же вы в данный момент. В Бостоне? Ведь ваше американское жилище находится в Бостоне, правда? Или в Эгхэме, на Темзе. Это ваша резиденция в Британии, верно? Но столь же вероятно, что вы находитесь здесь, в Швейцарии: я понятия не имею. Но для разнообразия мне хотелось бы знать точно.
– В данный момент, Катрин, я на старой рыбацкой лодке, возле острова Сент‑Киттс в Карибском море.
– Погода хорошая?
– Жарковато. А где конкретно в Швейцарии находишься ты?
– Около замка, – соврала я. Впрочем, я была рядом, хотя и не на его территории. Я стояла в чистом, но мокром парке в городе Шато‑д'Экс. Замок был виден сквозь ветви деревьев на другой стороне аллеи. Согласно договоренности, шофер Ганс вскоре должен был приехать за мной сюда, забрав мой багаж из шикарных апартаментов с двумя лоджиями.
Пройдя по упругой черной дорожке, я села на детские качели. При этом огляделась по сторонам, опасаясь не столько хейзлтоновских громил из «Бизнеса» вроде Колина Уокера, сколько рядовых швейцарских граждан, которые, вероятно, стали бы кричать на меня за то, что я сижу на качелях, предназначенных для лиц меньшего роста и/или младшего возраста. Никого. Видимо, опасность мне не грозила.
Я оттолкнулась ногами и тихонько качнулась вперед‑назад.
– Так вот, – продолжил Хейзлтон, – теперь, когда мы оба знаем, где находится собеседник, мы, вероятно, можем обсудить более серьезные вопросы.
– О да. Например, ваши шалости в стиле Куффабля.
– Катрин, тебя и так ждут большие неприятности. Не стоит их усугублять.
– Нет, мистер Хейзлтон, неприятности, думаю, ожидают вас. Вы так глубоко увязли в зловонном болоте, что без подручных средств вам уже не выбраться, поэтому чем скорее вы оставите свой высокомерный тон, тем лучше.
– Какая у тебя образная речь, Катрин.
– Просто я хорошо беру с места, мистер X., чего, вероятно, уже не скажешь об Адриановом «феррари».
– Да уж, наслышан. Как я уже сказал, он очень расстроен.
– Что поделаешь. Так вот, давайте‑ка я вам кое‑что расскажу, мистер X.: один из главных руководителей почтенной, но все еще энергично действующей коммерческой организации, специализирующейся на долгосрочном финансировании, устраивает неофициальную и удачно расположенную дилерскую контору на заводе, охраняемом теми, кого он обманывает. Он заколачивает, ох, даже не знаю, сколько денег, раскидывает их по нескольким счетам, вероятно здесь, в стране больших шоколадок «тоблероне», а потом посылает номер одного из счетов главному руководителю одной японской корпорации весьма нестандартным способом, подразумевающим использование чьего‑то рта. Ах да, этот руководитель – по моим последним данным – только что ушел в отставку и купил себе поле для гольфа под Киото. Это, наверное, недешево ему обошлось – как вы думаете? Однако большая часть денег будет использована на покупку маленького и очень плоского кусочка земли в океане, который станет карманным государством нашего предприимчивого руководителя. Это двойной обман, вероятно, даже тройной. «Бизнес», попавшийся на собственную ловушку в Тихом океане, был обманут один раз, тогда как правительство было обмануто дважды, первый раз…
– Катрин, можно тебя перебить?
– Что такое, мистер Хейзлтон?
– Позволю себе заметить, что ЦРУ и другие американские службы регулярно перехватывают разговоры по мобильной связи в Карибском море. Обычно они ищут торговцев наркотиками, но я уверен: все, что, по их мнению, заслуживает внимания, они передают в соответствующий правительственный департамент.
– Например, в Государственный департамент?
– Именно. Допустим, я понимаю, к чему ты клонишь; нет необходимости уточнять. Гипотетически все это очень увлекательно, но что нам это дает?
– Вам это дает выбор, мистер Хейзлтон.
– Какой же? Подозреваю, тебе не терпится мне рассказать.
– Если не считать признания, полученного‑и, замечу, записанного – под некоторым давлением, пары разъемов для специальных телефонных линий и еще кое‑каких косвенных улик, у меня не так уж много доказательств.
– Ага. И? Но?
– Но доказательства найдутся. К примеру, разыскать ребят из Эссекса не составит никакого труда, если с умом взяться за дело.
– Ребят из Эссекса?
– Так постоянные работники «Сайлекса» называли авантюристов, которые заключали для вас массу сложных и не вполне законных сделок в потайной комнате.
– Ах, вот оно что.
– Организовать серьезное расследование несложно, мистер Хейзлтон. Честно говоря, я пока не уверена, замешаны ли в этом другие руководители Первого уровня, но думаю, для начала нужно просто предать дело гласности.
– Это чревато расколом «Бизнеса», Катрин. Если в этом участвовали другие члены совета директоров.
– Ничего не поделаешь, иногда приходится идти на риск. Я лично подозреваю, что наш герой действовал в одиночку. Возможно, здесь замешаны еще человека два‑три, но никак не весь совет директоров – иначе не было бы необходимости так тщательно все скрывать. Так что, как ни крути, у человека, который решился на мошенничество, будут крупные неприятности.
– Но тот человек, видимо, достаточно обогатился, чтобы не тревожиться на сей счет.
– Он и до этого был достаточно богат, чтобы не заниматься такими делами. Но, задумав эту комбинацию, он осуществил ее просто из любви к искусству, ради спортивного интереса, ради того, чтобы всех перехитрить, приписав лишний нолик к сумме своих личных сбережений, а не потому, что нуждался в деньгах.
– Нельзя упускать из виду, что богатые обычно не останавливаются на достигнутом, Катрин. Например, кого‑то может вдохновить пример Руперта Мердока, преуспевшего на международном рынке масс‑медиа. А на это требуется очень много денег.
– На покупку земельной собственности, о которой мы говорим, тоже требуется немало денег, а что потом? Перепродать ее кому‑то другому, кто жаждет иметь собственное государство? Или заложить? Только это теперь несущественно. Злоумышленник связан по рукам и ногам: его разоблачили. Мяч в конуре – конец игре.
– В конуре?
– Шотландская поговорка. Вы успеваете следить за ходом моей мысли, мистер Хейзлтон?
– Надеюсь. Продолжим, исходя из этой твоей гипотезы. Разумеется, исключительно ради теоретического интереса.
– Ну конечно. Так вот, дело в том, что у нашего гипотетического злоумышленника есть возможность избежать полного поражения.
– Неужели?
– Если этот человек представит своей корпорации сделку, результатами которой эгоистично хотел пользоваться сам, если он просто передаст результаты своей деятельности коллегам, не ожидая взамен ничего, кроме благодарности, то, думаю, они удивятся – даже изумятся – и что‑то заподозрят, но вместе с тем и преисполнятся благодарности. Наверно, будут перемигиваться за его спиной и показывать на него пальцем, но вряд ли захотят вникать в тонкости этой аферы. Скорее всего, они примут этот дар с такой же видимой легкостью, с какой он будет им предложен.
– Хм. Весьма вероятно, что за таким дарителем впоследствии установят пристальное наблюдение, чтобы ему впредь неповадно было затевать хитроумные комбинации.
– Довольно мягкое наказание за совершенное преступление, пусть даже не принесшее никакой личной выгоды. Другой вариант гораздо хуже. Честно говоря, будь я членом совета директоров, я бы, наверное, вынесла такое беспардонное предательство на суд всей корпорации – в назидание остальным.
– Откуда столько жестокости, Катрин? Будем надеяться, ты никогда не поднимешься на самый верх.
– Ну, не такая уж я злодейка, мистер Хейзлтон. На днях, к примеру, рассказала Стивену Бузецки, что жена ему изменяет, – и ничего не ожидаю взамен.
– Напрасно, Катрин. Эту информацию можно было использовать гораздо продуктивнее.
– Считайте, что я сентиментальна.
– Как он это воспринял?
– Для него это было ударом.
– Ты понимаешь, что он тебе никогда этого не простит?
– Понимаю. Но, по крайней мере, я могу гордиться, что не стала прятаться за спины ваших людей.
– Значит, по большому счету, ты порядочная эгоистка, Катрин, верно? Как и я.
– Верно. Только у меня эгоизм принимает другую форму.
– С этим не поспоришь. Итак, окажись я в таком положении, какое ты мне обрисовала, я бы начал срочно действовать в указанном русле. Не стал бы дожидаться Рождества, чтобы преподнести подарок.
– По‑моему, это было бы вполне разумно.
– Конечно, все это находится в прямой связи с другой местностью – и отнюдь не плоской.
– Я как раз собиралась к этому перейти.
Никогда в жизни мне не было так страшно. Казалось бы, я досконально изучила наши методы; казалось бы, я знала, до какого предела мы можем дойти или, по крайней мере, до какого предела мы можем дойти в определенных обстоятельствах, но теперь я ни в чем не была уверена. Сидя в парке и ожидая Ганса с моим багажом, я оказалась совершенно беззащитной. А вдруг заговор шел дальше Хейзлтона? Вдруг, по какой‑то жуткой прихоти судьбы, в нем замешаны все? Или только мадам Чассо, да еще, возможно, Дессу и Чолонгаи? Оставалось еще двенадцать членов совета директоров, часть которых была крайне пассивна. Вдруг я задела слишком многих; вдруг я замахнулась на их оплот, на основы их власти? Что, если вчера вечером я упустила из виду нечто важное, какую‑нибудь тайную угрозу; что, если неверно истолковала всю эту историю?
Я качалась вперед‑назад, глядя сквозь голые ветки вдаль, на замок. Может быть, как раз сейчас я – в прицеле снайпера. Успею ли я заметить пульсирующий красный огонек лазера на деревьях между мной и замком? Может быть, группа захвата уже вышла из замка. Может, мне суждено исчезнуть в лабиринте склепов и катакомб, которые скрыты в горе позади замка, или провести остаток своих дней в Антарктике, сходя с ума на Земле Кронпринцессы Ефимии. А что, если Ганс получил указания везти меня в сторону аэропорта, а потом внезапно остановиться в том месте, где поджидает Колин Уокер с раскаянием во взгляде и глушителем на пистолете?
Что это было: мания преследования или обостренное чутье? Явственно ощущая кожей жжение снайперского прицела, я спрыгнула с качелей и направилась к деревьям, чтобы меня не было видно из замка. Потом я позвонила Гансу в автомобиль.
– Слушаю вас, миз Тэлман!
– Как там дела, Ганс?
– Багаж в машине, миз Тэлман; куда за вами подъехать?
– К офису «Авис». Через двадцать минут.
– Понял. Еду.
Я дошла до гаража фирмы «Хертц», взяла напрокат «ауди‑АЗ» и доехала до угла напротив «Ависа», потом пригнулась и позвонила Дессу. Телефон выключен. Набрала номер мадам Чассо, чтобы изложить ей свою версию, исходя из предположения, что Пуденхаут поехал сразу к ней. Автоответчик. Томми Чолонгаи: на совещании. Я отыскала номер Кс. Пар‑фитт‑Соломенидеса, человека, который тоже подписывал договор об острове Педжантан, но, по моим расчетам, вряд ли состоял в сговоре с Хейзлтоном. Длинные гудки. Меня охватила паника. Почему‑то я стала набирать номер дяди Фредди.
Тулан; принц. Все линии заняты. Тогда Люс. Люс, умоляю, окажись у телефона…
– Да?
– Ох, мать честная, вот спасибо!
– За что?
– За то, что ты у телефона!
– А в чем дело, что случилось, дорогуша?
– Да ничего, просто с ума схожу. По‑моему, я только что совершила служебное самоубийство.
Что ты мелешь, типун тебе на язык! Я рассказала ей ровно столько, сколько могла. В таком изложении моя история, и без того непростая, выглядела совсем запутанной, но Люс, кажется, уловила суть. (Не слишком ли быстро? – закралось подозрение. Не втянута ли она в этот заговор? Может, ей поручили втереться в доверие… Впрочем, это уже чистой воды паранойя. Или нет?)
– Ты сейчас где?
– Люс, тебе не обязательно это знать.
– Все еще в Швейцарии? Или этот акт вандализма с «феррари» ты устроила в Италии? Не иначе как тебе светит высшая мера?
– Подожди, тут привезли мои вещи. – Я наблюдала, как Ганс на серебристом «БМВ» затормозил у обочины на противоположной стороне улицы. Вроде бы хвоста за ним не было. И в «БМВ» он один. Ганс вышел из машины и, надев фуражку, принялся разглядывать витрины «Ависа».
Я вышла из «ауди».
– Разговаривай со мной, Люс. Если отключусь без предупреждения, вызывай полицию.
– Какую? Швейцарскую?
– Да, или Интерпол, или еще какую‑нибудь. Сама не знаю.
– Ладно. Но тогда мне нужно знать, где ты.
– Да, действительно. – Я стала переходить на другую сторону, лавируя между сигналившими автомобилями и огрызаясь в ответ на выразительные жесты водителей. – Сам катись в задницу, придурок!
– Что ты сказала?
– Это я не тебе, Люс. Ганс! Ганс!
– На тебя напали?
– Нет, я зову шофера. Я в Швейцарии, в городе Шато‑д'Экс.
– Понятно… это не тот самый шофер, нет?
– Нет. Ганс, danke, danke. Nein, nein. Mein Auto ist hier.
– Миз Тэлман. Вы переходите улицу в неположенном месте.
– Да, виновата. Можно мне взять свои вещи?
– Они в багажнике.
– Отлично. Не могли бы вы его открыть, я их заберу.
– Где ваша машина? Я буду ближе подъезжать.
– Нет, не стоит.
– Прошу вас.
– Ладно, так и быть. Она вот там.
– Пожалуйста, вы сядете в машину.
– Да это напротив, Ганс Лучше я опять перейду в неположенном месте.
– Но здесь нельзя переходить. Видите. Прошу вас, вы сядете в машину.
– Ганс. Не нужно. Я перейду сама. Договорились?
– Но здесь запрещено.
– Кейт, у тебя все в порядке?
– Отлично. Пока все отлично. Ганс, пожалуйста, или откройте багажник, или сядьте в машину и резко развернитесь.
– Ага! Делай, как она говорит, Ганс!
– К сожалению, Люс, он тебя не слышит.
– Что такое «резко развернитесь», пожалуйста?
– Сразу назад. Это поворот назад, Ганс. Поверните назад.
– Это здесь тоже запрешено. Видите?
– Боже! Он что, чокнутый? Этому парню надо лечиться. Дай‑ка ему трубку, Кейт.
– Не кричи, Люс. Прошу тебя. Ганс, послушайте…
– А, ты хочешь, чтобы я оставалась на связи и при этом не открывала рта, так?
– Так. Ганс. Можно, я заберу вещи?
– Пожалуйста, вы будете в машину сесть, я буду до другой стороны ехать, и все хорошо.
– Я правильно все расслышала?! Он будет глагол в конце предложения ставить? Ну и ну, ха‑ха‑ха!
– Люс…
– Пожалуйста.
– Нет, Ганс.
– Но почему нет, миз Тэлман?
– Я не хочу садиться в машину.
– Вы не хотите садиться в машину?
– Да, именно.
– Задай ему жару!
– Почему вы не хотеть садиться в машину?
– Кстати, действительно, почему ты не хочешь садиться в машину?
– А, черт. Вы оба меня достали. Просто пытка. Ладно, Ганс, будь по‑вашему. Я сяду в машину. Мы едем туда. Вот там – зеленая «ауди». Это понятно?
– Да, я понимаю. Спасибо.
– Ты села в машину?
– Да, я в машине.
– Что там происходит?
– Ганс садится за руль. Снимает фуражку. Кладет ее рядом с собой, на пассажирское место. Снимает машину с ручника. Проверяет боковые зеркала. Мы трогаемся с места. Выехали на дорогу. Едем по улице.
– Круто! Там хоть магазины приличные есть?
– Замолчи, сделай милость. Довольно долго едем по улице. Еще не развернулись. Я начинаю волноваться. Подожди. Ганс?
– Да, миз Тэлман?
– Почему мы еще не развернулись? Машина в той стороне.
– Это запрещено. Знаки. Видите. Это запрещено. Вот там мы можем поворачивать. Я там буду поворачивать.
– Ладно, ладно.
– А теперь что происходит?
– Мы сбрасываем скорость. Сворачиваем в переулок… сворачиваем на другую улицу… еще на одну улицу… и выезжаем на главную дорогу. Да, приближаемся к «ауди». Отлично. Отлично.
– Какая еще к черту «ауди»?
– Которую я взяла напрокат. Точно. Мы на месте. Я выхожу из машины. Спасибо. Нет, я… О, спасибо, спасибо. Vielen dank.
– К вашим услугам, миз Тэлман.
– Спасибо, Ганс. Wiedersehen.
– До свидания, миз Тэлман.
– Да, спасибо. Будьте осторожны на дорогах. Всего доброго… Люс?
– Ну?
– Спасибо тебе.
Считайте, что я на самом деле свихнулась, но я оставила взятую напрокат машину в Монтре, взяла такси до Лозанны и за наличные купила билет на трансевропейский экспресс до Милана через Симплонский тоннель (хороший обед, приятно поболтала с очаровательным, явно «голубым» художником по тканям и его грубоватым, насупленным партнером; расслабилась). Потом опять за наличные купила билет туркласса на «боинг‑747» «Алиталии» до Дели через Каир, благо вылет задерживался; как только мы поднялись в воздух, доплатила за бизнес‑класс по карточке, но не по корпоративной, а по своей личной, «Америкэн Экспресс» (стюардессы менее эффектные и более профессиональные, чем были на «Алиталии» в прежние годы; вдыхала соблазнительный аромат кофе, но воздержалась). Сначала чувствовала такую опустошенность, что запросто могла бы учинить какое‑нибудь безобразие – было бы с кем. Вместо этого заснула – и очень крепко.
В Дели, проходя досмотр, я попробовала дозвониться до Стивена. Телефон звонил, звонил, звонил – так бывает, когда человек на другом конце слышит гудки, у него не включен автоответчик, но на дисплее высвечивается твое имя и номер телефона, и с тобой просто не хотят разговаривать. «Стивен, почему ты со мной так поступаешь? – шептала я. – Возьми трубку. Возьми трубку…» Но это не помогло.
Я позвонила по другому номеру.
– Мистер Дессу?
– Тэлман? Что за каша там заварилась?
– Это я у вас хотела узнать, Джеб.
– Не иначе как мерзавец Хейзлтон попался с поличным? Это вы про него говорили, что, мол, завелся еще один Куффабль, чтоб ему пусто было?
– Пока ничего определенного сказать не могу, Джеб.
– Он назначил на среду ВЗСД в Швейцарии. С чего бы это?
– Извините, Джеб, а что такое ВЗСД?
– Внеочередное заседание совета директоров. Редкое событие – сотрудники вашего ранга и слов‑то таких не знают.
– Это хорошо.
– Хорошо? Что ж тут хорошего?
– Хорошо, что у вас будет ВЗСД.
– Что‑то я не пойму, черт подери!
– Мистер Хейзлтон, возможно, преподнесет вам всем сюрприз.
– Вон оно как. Я‑то думал, на этом собрании вам пинка дадут. Тут болтают, будто от вас кое‑кто увечья получил – этот… Адриан… как его… Пудингхват.
– Пуденхаут. На самом деле увечья получил его автомобиль.
– Да ну? В погоне?
– В погоне за истиной.
– Тэлман, какого дьявола вы мне мозги пудрите? Говорите толком.
– Я принимаю пост в Тулане.
– Отлично.
– Не факт.
– Это в каком же смысле?
– Мне кажется, наш план относительно Тулана слишком радикален. Слишком разрушителен.
– Ах, вот как? Ну, Тэлман, спасибо за откровенность, но чем мы занимаемся в Тулане – решать не вам. У вас там будет чисто декоративная должность, ясно? Если повезет, дойдете до Второго уровня, но в совет директоров вас никто не приглашает. Я понятно излагаю?
– Даже слишком, мистер Дессу.
– Вот и ладно. Увидимся в среду в Шато‑д'Экс.
– Знаете, не уверена.
– Как это «не уверена»? Будете там как штык – это приказ.
– Извините, мистер Дессу. Не смогу. Я лечу в Тулан.
– Придется отменить.
– Это невозможно, сэр. Я уже обещала принцу, – соврала я. – Он меня ждет. Будьте добры, прикажите мне, скажем, не появляться в Швейцарии. Чтобы мне не пришлось нарушать приказ. В Тулане предстоят переговоры по очень деликатному вопросу.
– Господи прости! Вот приспичило ей. Ну черт с ним, Тэлман. Летите себе в Тулан.
– Спасибо, Джеб.
– Ладно, мне пора; надо посмотреть, как там этот идиот, мой племянничек.
– А что с ним?
– Не слыхали? Пулю получил.
– О боже! Когда? Где?
– Вчера, в Нью‑Йорке; в грудь.
– Как он себя чувствует?
– Хреново он себя чувствует! Ладно хоть не помер. Может, еще и выкарабкается, только меня эти эскулапы по миру пустят.
– А почему в него стреляли?
– Это все афиша, будь она неладна.
– Афиша?
– Ага. Я ведь ее своими глазами видел. Как я сам до этого не допер, ума не приложу.
– До чего? Я не понимаю.
– Что ж тут непонятного? Этот болван всегда мечтал увидеть на афише свое имя, а под ним – название пьесы.
– Ну?
– Вот на афише и написали: Дуайт Литтон, «Лучшая мишень».
– Бывает же такое, – сказала я.
– А какой‑то шизанутый мерзавец понял буквально.

Эпилог

Не знаю. Что для всех нас одинаково важно? Мы все – один биологический вид, тот же самый набор клеток, нам всем свойственно чувство голода, жажды, опасности. А вот дальше все становится сложнее. В этом ряду секс тоже, конечно, сильный стимул, он идет следом за жизненно важными потребностями. Можно предположить, что нам всем, в той или иной форме, необходима любовь, но кто‑то обходится и без нее. Каждый из нас – индивидуум, но мы действуем сообща. У каждого есть родные, друзья, союзники или хотя бы сообщники. У каждого своя правда, и – сколько ни ищи – нет под солнцем такого зла, которое кто‑нибудь не выдавал бы за добро, нет такой глупости, у которой не нашлось бы приверженцев, нет и не было кровавого тирана, вокруг которого не толпились бы ярые фанатики, готовые защищать его до последней капли крови, желательно не своей.
Так вот. Почему я это делаю? Потому что, как мне кажется, поступаю правильно. Почему я в этом уверена? Да я не уверена. Но, по крайней мере, мне не приходится себя обманывать, чтобы оправдать свои поступки. Мне не нужно убеждать себя: «Это недочеловеки», или: «Они еще скажут мне спасибо», или: «Либо мы, либо они», или: «Свои всегда правы», или: «История меня оправдает». Это чистой воды ханжество.
Я делаю то, что делаю, потому что верю: в конце концов из этого выйдет что‑нибудь хорошее; по крайней мере, в ближайшее время из‑за этого не случится ничего плохого, и если я не права, у меня есть возможность передумать. Но вряд ли я передумаю. В любом случае, никто не погибнет. Никто не пострадает. Может быть, я пожалею о своем решении; столь же вероятно, что о нем пожалеют другие, но даже тогда я постараюсь разделить с ними все тяготы, большие или – очень надеюсь – малые.
Такие речи отдают альтруизмом. На самом деле, альтруизма здесь нет. И все равно внутренний голос негодующе протестует. Внутренний голос возмущается: «Что ты надумала? Какой бред!» Потому что в каком‑то смысле это всего‑навсего очередной пример пресловутого самопожертвования, от которого женщине, как ни печально, никуда не уйти. Поколение за поколением мы заботились о других, о детях и мужьях, а те в ответ думали только о себе. Лишь в последние десятилетия мы, получив наконец контроль над рождаемостью, смогли строить свою жизнь примерно так же, как мужчины, и созидать при помощи интеллекта, а не только тела. Мне было приятно сознавать, что я помогаю своей половине человечества добиться гораздо большего признания, нежели то, которое она снискала, выполняя детородную функцию. А теперь, похоже, я опять возвращаюсь в прошлое.
В самом деле, чего нам не хватает? Свободы, наверное. Вот и мне нужна свобода поступать по совести, так, как считаю правильным, а не свобода быть эгоисткой, или всегда поступать по‑мужски, или всегда поступать наоборот.
– Сувиндер?
– Катрин? Где вы?
– В аэропорту Дели.
– Дели? Вы сказали – Дели? В Индии?
– Совершенно верно. Пытаюсь попасть на рейс в… Кстати, куда мне лучше лететь? Чтобы потом сделать пересадку на «Эйр Тулан».
– Вы так быстро возвращаетесь? Я… Я поражен. Господи. Это замечательно! Вы действительно возвращаетесь?
– Конечно. Итак, относительно этого рейса…
– Ах да. Летите или в Патну, или в Катманду. Сообщите, на какой именно рейс возьмете билет. Я пришлю за вами самолет. О, Катрин, это такая желанная весть! Вы к нам надолго?
– Пока не знаю. В зависимости от обстоятельств.
– Ваш путь лежит сюда? В Тун? Буду счастлив, если вы остановитесь во дворце.
– Очень мило с вашей стороны. Я с удовольствием. Если моя комната сейчас свободна, лучше ничего и быть не может. До встречи.
– Чудесно! Просто чудесно!
– Ты шутишь!
– Вовсе нет.
– Решила сказать «да»?
– В этом вся суть, Люс.
– Вот это да! Ты, чертова перечница, станешь королевой?
– Придется, чтобы последовать твоему совету и вступить в интимные отношения.
– Мать честная, какая обалденная, офигенная новость! Чур я буду подружкой невесты!
– Слушай, еще все может сорваться. Вдруг он уже передумал? Или передумает, когда поймет, что это не игрушки. С мужчинами такое бывает. Для них главное – предвкушение, а не результат.
– Что ты несешь?
– Ты права; несу всякую чушь. Наверное, просто боюсь обмануться. Волнуюсь.
– Скажи, а для себя ты все решила? Может быть, ты потому и высказываешь всякие опасения, что в глубине души хочешь, чтобы дело сорвалось?
– Нет, я не пойду на попятный. Я все продумала.
– Но ты по‑прежнему не хочешь спать с этим парнем.
– Да, не особенно. Но это не главное.
– Допустим; но ты же его не любишь!
– Да ведь и это не главное.
– Ну, знаешь ли, это очень важно!
– Знаю. Может быть, я делаю что‑то не то. Но я все равно это сделаю.
– С какой стати?
– Потому, что он очень добрый. Потому, что он порядочный человек и ему нужно, чтобы рядом был кто‑то вроде меня.
– Но среди твоих приятелей таких – coтни! Ты же не выходила за них замуж!
– У них были другие обстоятельства.
– Одну минуточку. Получается, ты выходишь за него только потому, что он принц и будет королем.
– М‑м‑м. Пожалуй.
– Господи Иисусе! Значит, романтикой тут и не пахнет! Сплошной голый расчет и эгоизм! Черт возьми, меня бы совесть замучила, если б я выкинула нечто подобное, но то я – маниакально‑эгоцентричная стерва!
– Нет, расчетливость тут ни при чем. Я это делаю потому, что у него есть настоящая власть в стране, которая мне почти незнакома, но уже близка. И он порядочный человек. У них грядут большие перемены. Правда, не такие большие, как кое‑кому хочется, но все равно, боюсь, Сувиндеру в одиночку будет не выстоять. Видимо, он и сам это понимает. И неизвестно, кто станет давать ему советы. Люс, ты пойми, впервые в жизни я действительно могу совершить что‑то стоящее. Или хотя бы сделать попытку.
– Если говорить без затей – ты нужна их стране.
– Наверное, нужна. Это звучит несколько самонадеянно, но, в общем, да.
– Ты что, Корпус мира, ядрит твою в бок?
– Я – морская пехота, Люс, ядрит мою в бок.
– Нет, серьезно, можно я буду подружкой невесты?
Пип и Джеймс – на этот раз запомнила имена пилотов – мчали меня на самолете из Катманду в Тулан, далеко за горы. Жуткая болтанка, но день безоблачный. В салоне – монахи и всевозможные грузы. Монахи очень дружелюбны; выучила много новых слов. Когда переодевалась в туланскую одежду – захихикали и отвернулись. Я надежно закрепила свой маленький цветок и расправила шелковые лепестки.
Тун сверкал свежевыпавшим снегом. После обычной зубодробительной посадки Лангтун Хемблу встретил меня на аэродроме и усадил в древний «роллс». Среди встречающих было совсем мало детишек в островерхих шапочках. Они пришли с родителями; их друзья были в школе. Сувиндер не приехал: его присутствие требовалось на какой‑то важной церемонии в низинной области.
– Отвезти вас прямо туда? – с улыбкой предложил Лангтун.
– Почему бы и нет?
Мы двинулись в долину сквозь кристальную синеву ясного дня, который спустился с горных вершин, достающих до неба.
Последний отрезок пути нам с Лангтуном пришлось пройти пешком – в сторону нового священного ветряка высотой с дом, на открытие которого собралась пестрая толпа. Вокруг развевались священные хоругви, приветственные транспаранты и знамена; горели костры, курились благовония; легкий, прохладный ветерок играл цветными полотнищами, языками огня и струйками дыма. Тепло одетые зрители с улыбками расступились, пропуская нас с Лангтуном к праздничному помосту, на котором в три шеренги выстроились монахи в желто‑шафранных одеяниях; Сувиндер, в традиционном наряде, украшенном гирляндами живых цветов, сошел с установленного на возвышении трона и протянул к нам руки.
– Катрин. С возвращением!
– Благодарю, – поклонилась я. Подойдя вплотную к помосту, я вложила ладони в протянутые руки принца и расцеловала его в обе щеки. Его руки оказались сухими и горячими. От него пахло благовониями. Я прошептала:
– Сувиндер, если предложение остается в силе, я согласна. Мой ответ – «да».
С этими словами я отстранилась. Он на мгновение смешался. Потом у него бессильно раскрылся рот, но вслед за тем на губах заиграла радостная улыбка. Глаза увлажнились. Вокруг хлопали знамена и хоругви. На нас смотрели две сотни глаз. За нашими спинами, натягивая тросы и веревки, поскрипывал священный ветряк, жаждущий высвободить лопасти. Сувиндер только кивнул, не в силах произнести ни слова, подал мне руку, чтобы помочь подняться, и повел к возвышению на дальнем краю помоста.
Для меня нашелся свободный стул, и в течение всей торжественной церемонии я сидела рядом с принцем.
По традиции каждый их присутствующих должен был сделать подношение огню. Когда настал мой черед, я вытащила из кармана два блестящих диска и бросила их в пылающий костер.